Своей историей с нами сегодня делится Иван Демидович Колесников (прислала его правнучка Алёна). Иван Демидович родился и всю жизнь живет в Ленинграде-Петербурге. Он пережил блокаду.
«Здравствуйте, дорогие люди. Зовут меня Иван Демидович, я из Ленинграда. Возраст свой писать не буду – ужаснетесь. Я и сам раньше думал, что люди столько не живут. Оказывается, живут. И даже ногами ходят и головой работают.
Но это – так, лирическое отступление. Рассказать хочу о другом.
Я по давней стариковской привычке каждое утро выхожу гулять в парк. Пройдусь по аллеям, посижу на скамье – вроде и жить полегче. Иногда беру с собой кусочек хлеба, крошу его и подкармливаю птиц. Зимой делаю это чаще, потому что в холодное время года птицам трудно добывать корм.
Вот и вчера утром сидел я на привычной моей скамье, крошил хлебушек – стая воробьев слетелась – да думал о своем. Ну, о чем старику думать? Лишь о том, что было, да прошло…
Вдруг подошла ко мне женщина лет шестидесяти, наверное (вдруг – это потому, что обычно ко мне люди не подходят, что им до меня). Аккуратная такая, с лыжными палочками для скандинавской ходьбы. И говорит: «Вы, дедушка, зря птиц кормите хлебом. Хлеб птицам вреден! Их совсем другой пищей нужно кормить!»
И стала мне популярно и подробно объяснять, что птиц кормят семечками, несоленым салом и еще чем-то. А хлеб птицам очень-очень вреден, оказывается.
Я ее поучениям не обиделся, но вот за хлеб мне как-то стало… оскорбительно, что ли. Разве может хлеб быть вреден живому существу?
Я блокадник, и отношение к хлебу у меня, сами понимаете, особое. Все, кто годы военные пережил, хлеб ценят выше любой другой пищи. Дама эта с палочками всё говорила и говорила, а я смотрел на нее и соображал: родилась, наверное, при Никите Сергеевиче, училась при Леониде Ильиче. Советское время – а совсем другое.
Ну что я мог сказать в ответ этой женщине? Что хлеб – всему голова? Что без хлеба – край? Что из таких же воробушков, которых я сейчас кормлю, мать моя в начале сорок второго года бульон варила?
…Я был ребенком тогда. Помню нашу квартиру на Васильевском острове, помню, как она постепенно пустела. Семья была большая – девять человек. Мне казалось, что мои родные и вообще все люди превратились в тени, но и тени эти вокруг меня исчезали. Это я еще поэтично выражаюсь… Мать и крепкий еще мой дед Тимофей хотя бы увозили погибших на кладбище. Соседка по лестничной площадке осталась одна и попросилась жить с нами. А умершую мать она закрыла на своей кухне – не было никаких сил хоронить.
Дед мой был железный человек, военный в отставке. С началом войны он словно весь сжался в кулак и установил в доме такую же железную блокадную дисциплину. Прием скудной пищи – строго по часам. Все бытовые обязанности были так же строго распределены между домашними. Вода и топливо для буржуйки должны были быть доставлены, несмотря ни на что. Дед ходил на работу и дома трудился непрестанно. Его руками и под железным его контролем делалось всё, что могло помочь выжить и нам, и соседям. Он часто повторял слова Суворова: «Дисциплина – мать победы».
Благодаря деду и его порядку в нашей семье выжили пятеро из девяти человек: он сам, мать и мы, трое ее детей. Умерли от голода бабушка и дядя Егор (он был на брони, трудился на заводе). Две мои незамужние тети погибли во время бомбежек. Отец мой воевал, но, к счастью, в сорок пятом вернулся.
А дедушка Тимофей не улыбался с сорок первого и, по-моему, до самой Победы. Я не помню улыбки на его лице в те мучительные годы. Дед по возрасту ни дня не был на фронте, и конечно, у него не было никаких наград за Великую Отечественную, но я считаю, что он совершил подвиг: вытащил из голодной бездны дочь и троих внуков. Без него, без его сильного мужского разума мы бы погибли. У мамы часто опускались руки, и она рыдала на всю квартиру. И мы, детвора, конечно, тоже плакали. А дедушка говорил маме спокойно и мудро: «Маша, каждый человек имеет право поплакать, но только десять минут. Потом нужно взять себя в руки и работать». Мама успокаивалась, и мы жили дальше…
В школу я пошел в сорок третьем году. Стал художником-реставратором, восстанавливал разрушенные фашистами Петергоф и Павловск. Как и все, кто это видел, ужасался послевоенному состоянию наших прекрасных дворцов и парков. Знаете, я никогда не делил человеческое искусство по национальностям. И не понимал и не понимаю, как человечество может уничтожать творение своих же рук. Стыдно!
…Далеко меня занесло мыслями от моей скамейки. Женщину я давно не слушал. Она замолчала и смотрела на меня как-то странно. Наверное, решила, что я глухой или уже не в разуме. «Ну, поговорили, дочка», - сказал я, встал да пошел домой.
А дома подумал: напрасно я на эту женщину осерчал. Если хлеб стал вредным, значит, в сытое время мы сейчас живем – и тут же не сердиться надо, а радоваться, правда? А обижаться друг на друга не надо. И пусть тот страшный блокадный опыт останется только нашим опытом – и больше ничьим.
Рассказал эту историю правнучке Алёне, а она записала – для вас».
Читайте также:
Горсть крошек хлеба в блокадном городе.
От смерти спас портсигар... Боль блокадной памяти.