Анатолий Михайлович Флеер из Краснодарского края родился и рос в Ленинграде. Он пережил всю блокаду от начала и до конца.
Блокада Ленинграда - одна из самых трагических страниц в истории человечества. По расчетам немецких биологов, все жители города должны были умереть еще весной 1942 года. Однако ученые просчитались. Ленинград жил вопреки законам всех наук.
Что помогло ленинградцам выстоять? Сила духа. И конечно, доброта и сострадание. Рассказ Анатолия Михайловича - яркое тому подтверждение.
«Я родился в марте 1935 года в самом прекрасном, культурном и героическом городе - Ленинграде. По состоянию здоровья в 2004 году переехал на постоянное проживание в Краснодарский край, город Армавир - райский уголок нашей Родины!
Незаживающей раной будоражат мозг воспоминания о блокадном детстве. Все 900 дней я находился в блокадном Ленинграде. Это особый период жизни, когда дети взрослели не по годам, а по минутам. Сегодня костыли, которыми я пользуюсь, напоминают о том, как осенью 1941 года во время налета вражеской авиации я с мамой бежал в укрытие и в результате разрыва бомбы меня отбросило взрывной волной на стену дома. Мама получила контузию и осколочное ранение в голову. Я тоже был контужен и получил травму позвоночника и тазобедренного сустава. Эта травма всю жизнь давала о себе знать. Правая нога отставала в росте и болела. В январе 1945 года, когда еще шла война, я был госпитализирован в Ленинградский мединститут имени профессора Турнера и находился там на излечении в течение 15 месяцев. Выписан был в 1946 году. Сохранилась пожелтевшая выписка о нахождении в этом институте.
После войны было установлено, что в декабре 1941 года от голода и холода умерли 52 тысячи ленинградцев, а в январе 1942 - более 200 тысяч человек. В эти месяцы мы с мамой проживали в доме на улице Георгиевской (ныне Шепетовская), на первом этаже. Окна выходили на улицу. Дом был расположен в 50 метрах от Большеохтинского кладбища. Я часто наблюдал из окна, как постоянный поток повозок, запряженных лошадьми, проплывал мимо окон в сторону кладбища. В повозках, накрытых брезентом, находились умершие от голода и холода ленинградцы. Военные взрывами делали в районе кладбища огромные воронки, туда подвозили умерших и складывали их у края ямы, затем подходил бульдозер, сталкивал умерших и закапывал их. Так создавались братские могилы.
Наш дом от бомбежки перекосило, поэтому в начале лета 1942 года мы переехали на улицу Марата, дом 20. В четырехкомнатной квартире мы проживали в одной комнате; остальные жильцы находились в эвакуации. Входные двери в квартирах дома на замки не запирались. На первом этаже дома находился ЖАКТ, где постоянно было дежурство. Дежурили круглосуточно женщины, они следили за порядком в доме и на прилегающей к дому улице. Нас, мальчиков, которые не были эвакуированы, привлекали для обхода квартир, чтобы выявить, нет ли в квартирах умерших. Я подружился с Виталием Комиссаровым, и мы вместе ходили по квартирам. Если были умершие, то дежурные их регистрировали и вывозили на повозках для отправки на кладбище. Важно было своевременно это сделать, чтобы не было эпидемии.
Моя мама работала на углекислом заводе кочегаром (в районе Кондратьевского проспекта). С работы она всегда приносила кусочек хлеба. В декабре 1942 года ее не было три дня. Кушать было нечего, от голода кружилась голова. Рано утром я оделся потеплее и пошел к булочной, которая находилась на углу улиц Марата и Кузнечного переулка, там всегда утром привозили хлеб. Хлеб давали по карточкам. Очередь за хлебом состояла из женщин, закутанных так же, как и я. Мороз был за 30 градусов. Ни толкотни, ни разговоров не было: все берегли силы, чтобы добраться до дома. Я встал у весов и протянул руку, прося крошечку хлеба. Я жалобно повторял свою просьбу: «Тетенька, дайте крошечку хлеба, мамочка моя третий день не приходит домой с работы, еле стою на ножках». Когда мне подавали крошечку хлеба, я подносил ее ко рту и делал вид, что ем. На самом деле у меня висела сумка из-под противогаза, туда я незаметно опускал крошечку. Конечно, не каждая женщина подавала, но я терпеливо повторял свою просьбу, и мне удалось собрать целую горсть крошек хлеба. Я вышел на улицу и медленно пошел домой. Дома я растопил буржуйку, вскипятил воду, положил туда хлебные крошки и сварил горячую похлебку. Вечером с работы пришла мама. Она принесла хлеб и очень радовалась, что я жив.
Когда спустя много лет я вспоминаю, как выпрашивал крошечку хлеба у таких же голодных женщин, у которых наверняка были такие же голодные дети, я проникаюсь безмерной благодарностью к ним. Каким чувством сострадания, большим и добрым сердцем, безмерным величием души обладали они! По сути, они совершали подвиг».