Обед олигарха Льва Борисовича начинался как обычно. Он сидел в своём любимом ресторане «Феникс», за столиком у панорамного окна, откуда открывался вид на залитый солнцем город. Играла тихая, ненавязчивая музыка. Официанты сновали бесшумно, точно тени.
Громов, тучный мужчина с тяжёлым взглядом, только что закончил разговор по телефону. Настроение было скверным. Он откинулся на спинку кресла, поглаживая дорогие часы на запястье, и набрал номер своего давнего партнёра, Виктора.
— Виктор, приветствую тебя, — начал он, стараясь говорить спокойно, но в голосе сквозило раздражение. — Дела, как видишь, идут своим чередом. А вот с Мишенькой нашим... беда, да и только.
Он замолчал, слушая ответ на другом конце провода, и тяжело вздохнул.
— Ты спрашиваешь про надежду? Врачи разводят руками. Говорят, что всё возможно, но случай тяжёлый. Ничего конкретного. Мы уже всех светил обошли, всех, кого только можно. И профессоров из Швейцарии вызывали, и из Израиля. Никто не может поставить его на ноги. Сынок чахнет на глазах, а я бессилен.
В этот момент, сквозь шум ресторана и тихую музыку, до его слуха донёсся какой-то шелест. Громов повернул голову и увидел её.
Посреди роскошного зала, среди накрахмаленных скатертей и сверкающих столовых приборов, стояла бродяжка. Её одежда была изодрана, волосы спутаны, а глаза горели лихорадочным блеском. От неё пахло сыростью и улицей. Она сделала шаг в его сторону.
Дай мне поесть, и я подниму на ноги твоего сына! — произнесла она хриплым, глухим голосом, от которого у Громова по спине пробежал мороз.
**************
Громов замер с трубкой у уха. Слова девчонки ударили наотмашь. Он медленно опустил руку, не глядя нажав отбой. В глазах его читалась не злоба, а горькое, выстраданное недоумение. Перед ним стояло хрупкое существо в каких-то лохмотьях, но в её взгляде не было страха, присущего нищим.
— Ты хоть знаешь, о чём просишь? — тихо спросил Лев, и его голос дрогнул. — Я отдам все свои заводы, если он сделает хотя бы шаг. А ты пришла за куском хлеба и сулишь чудо?
В этот момент за спиной олигарха послышался негромкий гул электромотора. В зал въехал Миша. Мальчику было всего двенадцать, но его лицо казалось лицом старика — настолько оно было измождённым и серым. Его ноги, укрытые пледом, безвольно покоились на подставке кресла.
— Папа, кто это? — Миша остановился, вцепившись тонкими пальцами в подлокотники.
Бродяжка перевела взгляд на ребёнка. Её лицо преобразилось, оно стало мягким, почти светящимся.
— Я та, кто помнит, как пахнет ветер на вершине горы, Миша, — ответила она, делая шаг вперёд. — Твои ноги забыли дорогу, но я их научу.
Охрана среагировала. Двое крепких парней, до этого стоявших у входа, выросли за её спиной. Один из них, с коротким ёжиком волос, грубо перехватил её за плечо.
— Лев Борисович, простите, недоглядели, — басом проговорил охранник. — Сейчас выставим.
— Пустите! — выкрикнул Миша, и в его голосе впервые за месяцы прорезалась живая эмоция. — Папа, не смей!
Громов метался. С одной стороны — безумная оборванка, нарушившая покой его семьи, с другой — крик сына, который вцепился в эту призрачную надежду. Но здравый смысл победил. Слишком часто его обманывали шарлатаны в дорогих костюмах, а тут — уличная девчонка.
— Уведите её, — глухо приказал Лев, отворачиваясь к окну. — Дайте ей пакет с едой на кухне и выпроводите вон. Чтобы духу её здесь не было.
Охранники потащили девчонку к выходу. Она не кричала, не упиралась. Лишь когда её уже волокли по ковровой дорожке, она обернулась и чётко, на весь зал, произнесла:
— Еда мне нужна была для силы, Лев. Чтобы передать её ему. Теперь ищи меня в старых солнцах, когда врачи окончательно подпишут приговор.
Двери ресторана захлопнулись. Миша закрыл лицо руками и зарыдал — сухо, надрывно. Громов подошёл к сыну, положил руку ему на плечо, но мальчик дёрнулся, сбрасывая её.
************
Миша сидел в глубоком кресле перед огромным экраном. В комнате было темно, лишь синие и красные сполохи от приставки плясали на его бледных щеках. На голове плотно сидели наушники с микрофоном. В виртуальном мире он был героем, быстрым и ловким, но здесь, в реальности, его ноги оставались неподвижными брёвнами.
— Слышишь меня, Кот? — негромко произнёс Миша, ведя своего персонажа через тёмный лес. — Сегодня в ресторане девчонка была. Странная. Сказала, что поднимет меня. Отец её выгнал, как собаку.
В наушниках раздался приглушённый, чуть хриплый голос игрока с ником «Чёрный кот»:
— Все они обещают, Мих. Хотят денег твоего старика. Не верь.
— Да нет, — Миша нажал на кнопку, и его герой совершил эффектный прыжок. — Она еды просила. Просто поесть. А отец... он опять всё испортил. Он всегда так. Знаешь, Кот, почему я в этом кресле?
Миша замолчал, глядя, как на экране его персонаж замахивается тяжёлым мечом.
— Мама лететь не хотела. Просила его отвезти нас в аэропорт самим. Посидеть в машине, поговорить... А он? «У меня сделка, у меня нефть, у меня совещание». Поручил нас водителю. У него на всё есть люди: чтобы кормить, чтобы возить, чтобы лечить. Он всю жизнь поручает кому-то самое важное. И в тот день он поручил чужому мужику наши жизни. Итог ты знаешь: встречка, кювет, мамы нет, а я — вот, наполовину живой.
Миша сжал джойстик так, что побелели костяшки пальцев.
— Он думает, что всё можно купить. Чёртов олигарх. А мне не нужны его врачи из Швейцарии. Мне нужно было, чтобы он тогда за руль сел. Чтобы он сам был рядом, понимаешь? А теперь он стоит над душой, вздыхает, дарит мне эти игрушки... Тошно, Кот. Реально тошно.
За спиной мальчика что-то едва слышно скрипнуло. Миша замер. Боковым зрением он уловил знакомый силуэт в проёме двери. Лев Борисович стоял там, в тени, привалившись плечом к косяку. Его мощная фигура казалась надломленной. Он слышал каждое слово. Слышал про водителя, про аэропорт и про ту невыносимую вину, которую Миша тащил в себе все эти годы.
Миша медленно снял наушники и повернул голову. В темноте комнаты глаза отца блеснули от влаги, которую тот поспешно попытался скрыть, отвернувшись в сторону коридора.
— Давно ты там стоишь? — холодно спросил сын.
*********
После очередного осмотра, когда именитый реабилитолог из Германии лишь скорбно поджал губы и спрятал взгляд, Лев Борисович понял: это конец. Официальная медицина закрыла перед ним двери. В кабинете пахло дорогим парфюмом и безнадёжностью. Громов вызвал своего верного помощника, сухопарого и исполнительного Илью.
— Илья, найди то место, о котором говорила та девчонка. Старые Солонцы. Всё разузнай. Срочно, — бросил он, не оборачиваясь.
Спустя три часа Илья вошёл в кабинет. Его лицо было бледным, а в руках он сжимал папку с картами.
— Лев Борисович, тут дело странное. Старые Солонцы — это даже не посёлок. Это заброшенное место на самом краю гигантского болота, в глухой тайге. Там в сороковые добывали соль, а потом всё поросло. Дорог туда нет. Вообще никаких.
— Совсем нет? — Громов поднял на него взгляд.
— Только вертолёт, шеф. И то, если погода позволит сесть на топь. Пилоты говорят, что там аномальная зона, компасы дурят. Местные называют это место «Чёртовым блюдцем». Там гнилая местность и туманы такие, что собственного носа не видишь.
Громов встал и подошёл к окну. Он вспомнил пронзительный взгляд бродяжки и то, как Миша рыдал в своём кресле. Сын угасал. Каждый день без движения делал его мышцы всё слабее, а душу — черствее.
— Снаряжай вертолёт, — глухо приказал Лев. — Самый мощный, с лебёдкой. Возьмём с собой Мишу. Прямо в кресле.
— Но, Лев Борисович! Там же гнуса полно, сырость, болото... Мальчику станет хуже! — Илья попытался воззвать к разуму босса.
— Хуже уже некуда, Илья. Мы летим. Подготовь всё к утру. И не забудь провизию. Если та девчонка всё ещё способна помочь, я сделаю всё, чтобы она это сделала.
Рано утром на частной вертолётной площадке заработал двигатель. Огромные лопасти рассекали влажный воздух, поднимая пыль. Мишу, надёжно пристёгнутого в специальном модуле, погрузили в салон. Мальчик молчал, но в его глазах, когда он смотрел на отца, впервые за долгое время блеснул интерес, смешанный со страхом.
Они летели долго. Внизу расстилалось бесконечное зелёное море тайги, которое постепенно сменялось серой рябью болот. Деревья здесь стояли мёртвыми, скелетоподобными, облепленными лишайником.
— Вон там! — крикнул пилот, указывая на покосившиеся крыши среди тумана. — Старые Солонцы! Садиться будем на пятачок у развалин солеварни. Держитесь!
Вертолёт начал снижение, и внизу, на фоне почерневшего от времени сруба, Громов увидел одинокую тонкую фигурку. Девушка стояла прямо на краю трясины, и её одежда трепетала на ветру, словно крылья огромной ночной бабочки.
***************
Вертолёт улетел, оставив их в оглушительной, ватной тишине болота. Воздух здесь был густым, пах прелой хвоей и застоявшейся водой. Лев Борисович сам толкал коляску по узким доскам настила, которые жалобно скрипели под весом Миши.
Хижина бродяжки возникла из тумана внезапно. Это было странное, пугающее строение: наполовину рубленая изба из почерневших брёвен, наполовину — свалка. Стены были подпёрты ржавыми остовами магазинных тележек, обтянуты серым брезентом и кусками яркого пластика. Повсюду висели связки сухих трав, перемешанные с грязными тряпками и обрывками рыболовных сетей. Это место не было домом — оно было гнездом безумной птицы.
Внутри пахло чабрецом и старой кожей. Девушка сидела на низком табурете, освещённая лишь светом керосиновой лампы.
— Заносите, — коротко бросила она.
Громов втащил кресло внутрь. Девушка подошла к Мише. Вблизи, под резким светом лампы, Лев Борисович вздрогнул. Издалека она казалась подростком, но здесь... Кожа на её шее была сухой, как старый пергамент, покрытой мелкой сеткой глубоких морщин. Глаза, мудрые и бесконечно усталые, принадлежали существу, будто прожившему не один век.
Она прикоснулась к коленям мальчика. Её пальцы, длинные и цепкие, уверенно прощупали мышцы. Миша затаил дыхание.
— Живой, — прошептала она, глядя мальчику прямо в душу. — Но нитка почти порвана.
Она резко выпрямилась и повернулась к олигарху.
— Это будет стоить дорого, Громов. Очень дорого.
Лев Борисович привычно полез во внутренний карман пиджака. Его лицо снова стало лицом делового человека.
— Я понимаю. Называй сумму. Десять миллионов? Двадцать? Хватит, чтобы ты уехала отсюда и купила себе остров?
Женщина посмотрела на него с тихой, почти жалостливой усмешкой. Она подошла к нему вплотную, и Громов почувствовал, как от неё веет холодом болота.
— Мне не нужны твои бумажки, Лев. На них здесь даже печь не растопишь.
— Тогда что? — он нахмурился, не понимая. — Золото? Алмазы?
— Всё, — чётко произнесла она. — Я заберу всё, что у тебя есть. Все твои счета, заводы, дома и машины. Ты выйдешь отсюда таким же нищим, каким я зашла в твой ресторан. Ты подпишешь бумаги и откажешься от империи в пользу фондов помощи. У тебя останется только сын. Здоровый сын, но за душой — ни гроша.
Громов замер. В хижине стало так тихо, что было слышно, как бьётся мотылёк о стекло лампы. Это был бред. Безумие. Она требовала не просто денег, она требовала его жизнь, его статус, его силу.
— Ты с ума сошла, — выдохнул он. — Это невозможно.
— Решай, — она кивнула на Мишу. — Что для тебя «самое важное», Лев? Кому ты поручишь это решение сейчас?
**************
Десять лет супустя.
**************
Свет в маленькой комнате был тусклым и жёлтым. Старый телевизор, чей экран когда-то казался верхом технологий, гудел, наполняя пространство белым шумом. Показывали архивные кадры: молодой и энергичный ведущий крутил расписной барабан, в студии гремели аплодисменты, а люди в смешных свитерах из девяностых дарили банки с огурцами. Глава легендарного шоу ушёл из жизни, и теперь вся страна, затаив дыхание, пересматривала те первые, наивные выпуски.
Лев Борисович лежал на узкой кровати, накрывшись старым, колючим одеялом. Зима в этом году выдалась лютой. В углу комнаты едва теплилась чугунная батарея, от которой исходил запах сухой пыли. Окна, заклеенные полосками бумаги, всё равно пропускали ледяной сквозняк. Старик смотрел в экран, и в отсветах кинескопа его лицо казалось высеченным из камня — глубокие борозды морщин, седая щетина и глаза, в которых не осталось и следа былой властности.
Дверь общежития скрипнула. В комнату ворвался холодный воздух коридора и топот детских ножек.
— Деда! — двое сорванцов, закутанных в тёплые куртки, подбежали к кровати, обдавая Льва Борисовича запахом улицы и мандаринов.
Следом за ними вошёл молодой человек. Он двигался легко, пружинисто, с той уверенной грацией, которая бывает только у абсолютно здоровых людей. Он снял перчатки и подошёл к окну, трогая ледяное стекло.
— Ну всё, пап, это уже не смешно, — голос Миши звучал твёрдо, но в нём слышалась бесконечная теплота. — Хватит играть в аскета. Я вчера получил перевод за новый стартап, сумма такая, что хватит на небольшой остров. Ты переезжаешь ко мне, и никаких «но».
Лев Борисович медленно приподнялся, опираясь на локоть. Посмотрел на сына — на его крепкие, сильные ноги, которые когда-то были лишь безжизненными палками под пледом. Каждое движение Миши было для него лучшей наградой за ту тишину, в которой он жил последние десять лет.
— Не хочу я вам мешать, Мишенька, — тихо прохрипел старик. — У тебя своя жизнь, своё счастье. Я своё отвоевал. Мне здесь... привычно. Поле чудес вот показывают.
— Папа, — Миша присел на край кровати и взял его сухую, заскорузлую руку в свои ладони. — Отец, который когда-то отдал всё — до последней копейки, до последнего завода — ради того, чтобы я просто мог ходить... такой отец никогда и ни в чём не может мне помешать. Ты подарил мне этот мир дважды. Первый раз, когда я родился, и второй — когда ты вышел из той избушки на болоте нищим.
Старик отвёл взгляд, засмотревшись на то, как внуки крутят ручку настройки на старом радио.
— А как же твоя жена? — Лев Борисович грустно усмехнулся. — Она меня терпеть не может. Я для неё — обуза, старый ворчливый дед из общаги.
Миша весело рассмеялся и, поднявшись, начал собирать нехитрые пожитки отца в сумку.
— Жена со своим непростым характером теперь имеет много времени, чтобы подумать над своим поведением. Уехала к маме в Саратов, осознавать ценности семьи. Так что у нас чисто мужская компания. Поехали, пап. Машина внизу, мотор прогрет.
Лев Борисович в последний раз взглянул на экран телевизора, где весёлый усатый человек в смокинге объявлял сектор «Приз». Старик знал: свой главный приз он уже забрал. Он встал, полы пальто запахнулись, и, опираясь на крепкое плечо сына, шагнул к выходу из холодной комнаты.