Следующий день Алиса провела в наследной квартире, пытаясь принять решение методом яростного отрицания. Она металась между шкафами, как дикая кошка в клетке: то хватала с полки потёртый фолиант, то швыряла его обратно, будто обжигаясь о края новой реальности, которую не желала признавать.
Открыв одну из книг, она пробежала пару строк и тут же зажмурилась, пытаясь стереть всплывающие за веками кошмары. Перед внутренним взором мелькнули ржавые крюки, мерцающие во тьме; противный, липкий шёпот, ползущий по стенам; вкус полыни, горькой и живой, на корне языка.
Книга захлопнулась с глухим грохотом, сбросив облачко старой пыли. Алиса перекладывала с полки на полку свёртки трав, вдыхала их дурманящие, могильные ароматы и снова отбрасывала прочь. Её пальцы дрожали, а в груди нарастала паника, сдавливая горло.
«Это не моё. Я не хочу этого. Не могу…» — мысли кружились, как листья в осеннем вихре.
Но при этом она изучала каждый сантиметр нового владения: проводила рукой по трещинам в паркете, прислушивалась к скрипу половиц, вдыхала запахи старой бумаги и сухих трав. Всё это было чужим, но уже неотделимым от неё.
К вечеру Алиса поняла: нужно вырваться. Сделать что‑то нормальное. Банальное. Купить сигарет. Выпить кофе, сваренного не на этой плите, под присмотром безмолвных склянок и под аккомпанемент тихого, настойчивого шуршания в углах (мыши? Слишком ритмично для мышей…).
Она натянула кожаную куртку, вышла и с силой грохнула тяжеленной дверью. Звук отдался в пустоте глухим эхом.
Подъезд встретил её всё тем же запахом сырости, пыли и яблок, будто время здесь застыло десятилетия назад. Алиса спускалась, уткнувшись в синий свет телефона, пытаясь вызвать в себе хоть каплю желания открыть курьерское приложение.
На лестничной площадке этажом ниже она почти врезалась в кого‑то.
— Ой, простите… — вырвалось автоматически.
Алиса подняла глаза. Перед ней, прижавшись к стене, стояла женщина. Лет тридцати, но выглядевшая на все пятьдесят. Лицо прозрачное от бессонницы, под глазами залегли фиолетовые, вдавленные тени. На руках она бережно держала свёрток пледа, а в нём маленькую девочку. Та крепко вцепилась в материнскую шею; лицо было спрятано, но видна была прядь светлых волос и… взгляд. Пустой, заворожённый, устремлённый куда‑то сквозь стену.
Женщина, мельком глянув на Алису, вдруг застыла. Её огромные, воспалённые глаза расширились. В них вспыхнула и затлела надежда.
— Вы… — голос сорвался, стал сиплым, бумажным. — Вы новенькая? Из сорок четвёртой?
Алиса почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Она сделала шаг в сторону, стараясь придать лицу маску безразличия и отстранённости.
— Я просто прохожая. Извините.
Но женщина загородила путь. Её холодные пальцы впились в рукав Алисиной куртки.
— Нет, я видела. Вчера. И тот мужчина в пальто говорил про новую хозяйку… Вы теперь живёте у Агафьи Романовны? — В её голосе зазвенели, задрожали слёзы. — Помогите. Умоляю вас. Вы же теперь… знахарка. Вы должны…
Алиса рванулась, пытаясь высвободиться. Внутри вскипела злость.
— Я — никто! — резко крикнула она. Её собственный голос прозвучал чуждо, резко, как удар хлыста. — И ничего никому не должна. Отстаньте.
Женщина не отступала. Её пальцы сжали куртку ещё сильнее, а по щекам покатились ручьи слёз.
— Мила не спит уже третью ночь! — выдохнула она. — Не ест. Не играет. Только смотрит в угол в гостиной и… шепчет. — Она прижала к себе ребёнка, понизив голос до жуткого шёпота: — «Дедушка там… дедушка злой…» А там НИЧЕГО НЕТ! Врачи… врачи говорят «испуг», «невроз», глицин выписывают!
Её голос дрожал, срывался, но в нём звучала такая отчаянная, безысходная боль, что Алиса невольно замерла.
— Но я знаю. Это из той квартиры. Раньше, когда старушка принимала, я к ней ходила… она помогала. Травки, настойки… А теперь, с тех пор как она начала готовиться, у нас всё и началось. Помогите. Сделайте хоть что‑нибудь. Я заплачу. Всё, что есть, отдам.
Алиса смотрела на женщину, на девочку, на дрожащие пальцы, вцепившиеся в её куртку. И с каждой фразой женщины камень на её груди тяжелел, превращаясь в грызущую холодом глыбу. Она чувствовала, как ледяные щупальца страха медленно оплетают сердце, сдавливая его в безжалостном захвате.
А в уши, поверх надрывного голоса соседки, начал прокрадываться другой звук. Тонкий, детский, пронизанный леденящим ужасом шёпот. Он висел в воздухе, стекал по грязным стенам подъезда, будто просачивался сквозь поры старого кирпича:
«Дедушка… он пахнет мокрой землёй… и он хочет, чтобы я с ним поиграла… навсегда…»
Алиса вздрогнула всем телом, отшатнувшись так резко, что её спина ударилась о холодные перила. Звонкий стук отозвался в пустоте лестничного пролёта, но тут же потонул в вязком мареве шёпота.
— У вас галлюцинации! От нервов! — прошипела она, но слова прозвучали жалко, фальшиво, как оправдание предателя. — Вызывайте другого врача!
Её голос дрогнул, сорвался, и это только усилило ощущение беспомощности.
Она грубо дёрнула руку, вырвалась из цепкой хватки женщины, чьи пальцы до этого отчаянно вцеплялись в рукав. Почти побежала вниз, спотыкаясь на неровных ступеньках, покрытых пятнами сырости и разводами старой краски. Сзади остался лишь сдавленный, безутешный звук рыданий, растворяющийся в подъездном мраке.
Но она не пошла в магазин.
Алиса ввалилась в машину, захлопнула дверь с глухим стуком, завела мотор. И сидела. Сжимая баранку до хруста в суставах, будто это могло удержать её на краю бездны.
В ушах не умолкал шёпот, тихий, настойчивый, проникающий в самое сознание. На груди пылало ледяное клеймо камня, будто печать, поставленная неведомым судьёй. А в голове, поверх хаоса страха и ярости, всплыла, как чёрная льдина, строчка из записной книжки, мелькнувшая утром:
«Неуслышанный детский плач лучшая приманка для Глубинного. Он кормится одиночеством души, выедает её по крупице, пока не останется лишь кукла из плоти, зовущая в темноту других…»
— Чёрт… — выдохнула она беззвучно. — Чёрт. ЧЁРТ!
Слова ударились о лобовое стекло, растворились в серой пелене снега, начавшего кружиться в воздухе.
Алиса понимала: не уедет. Что эта машина теперь никогда не тронется с этого проклятого места. Потому что она уже всё услышала. Уже всё знала.
Её циничная броня, годами ковавшаяся из равнодушия и страха, треснула и из трещины хлынуло то, что она так тщательно хоронила.
Она резко дёрнула ключ, заглушив рычание двигателя. Вышла из машины.
Холодный ветер рванул полы куртки, будто пытаясь остановить, удержать. Но Алиса шагнула вперёд, поднимая голову. Окна подъезда смотрели на неё слепыми, тёмными глазами, будто молчаливые свидетели грядущего.
Глубокий, протяжный вздох, будто перед прыжком в чёрную, ледяную воду без дна.
И она пошла обратно.