Дверь квартиры, рядом с которой стояла женщина с девчушкой на руках, открылась почти мгновенно, словно за ней только и ждали возвращения Алисы. Скрип петель прозвучал протяжно, будто вздох старого дома, впуская незваных гостей в своё нутро.
Ирина (так она тут же, сбивчиво представилась) смотрела на Алису с такой смесью надежды и обречённости, что та почувствовала физический укол вины под рёбрами. В глазах женщины читалась безмолвная мольба: «Спаси. Хоть попробуй».
— Заходите… пожалуйста, — прошептала Ирина, отступая в тесную, заставленную коробками прихожую. Её пальцы, бледные и дрожащие, вцепились в край кофты.
Квартира была маленькой, когда‑то уютной, но теперь эта уютность казалась лицемерной ширмой, прикрывающей нечто жуткое. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, с привкусом затхлости и… чего‑то сладковато‑гнилого, как в давно не открывавшемся погребе. Пахло сыростью, старыми книгами и едва уловимо разложением.
В гостиной, на полу, сидела девочка. Мила. Она замерла, уставившись в угол, где под потолок тянулась старая этажерка, заваленная безделушками и фотографиями в рамках. Взгляд её был пуст и неподвижен, будто выжжен. Губы чуть шевелились, выталкивая одно и то же:
«Дедушка там… дедушка злой…»
— Она вот так…последние дни, — Ирина обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь. Её плечи вздрагивали, а глаза, покрасневшие от бессонных ночей, лихорадочно блестели. — Смотрит. И шепчет. Все одни и те же слова.
Алиса медленно сделала шаг внутрь. Плана у неё не было. Был лишь инстинктивный импульс: войти. И не сбежать обратно. В кармане куртки она сжимала горсть крупной соли из сундука Агафьи. Зёрна кололи кожу, будто микроскопические осколки льда.
«Просто посмотри, — приказала она себе, чувствуя, как подступает тошнота. — Посмотри туда, куда смотрит она. Посмотри ПО‑НАСТОЯЩЕМУ».
Она перевела взгляд с девочки на угол. Сначала ничего. Пыльная этажерка. Рваная тень от неё. Пятно света на линолеуме. И тогда Алиса отпустила внутренний заслон. И увидела.
Тень шевельнулась. Не из‑за света, она сгустилась сама по себе, стала гуще чернил, обрела смутную, но узнаваемую форму человека: сгорбленная спина, склонённая голова, очертания плеч в старой, расползающейся на вид одежде. Воздух насытился запахом промерзшей земли, грибной плесени и тления. И послышалось… прочувствовалось тихое, мокрое сопение, будто невидимые ноздри втягивали аромат живого, детского страха.
Турмалин на груди Алисы дёрнулся резко, как второе сердце, и по жилам разлился прилив паники. Но вместе с ним, сквозь ужас, пробилось знание. Словно кто‑то вложил в её сознание готовую инструкцию:
«Призрак‑домосед, цепляющийся за плоть рода через вещь‑якорь. Разорвать связь. Найти якорь. Очистить солью и железом. Сжечь мост воспоминания».
— Фотографии, — голос Алисы прозвучал хрипло, будто её долго душили. Она не отводила взгляда от пульсирующей в углу тени. — На этажерке. Кто это?
— Это… мой дед, — Ирина прижала ладонь ко рту. Её губы побелели от напряжения. — Папин отец. Он… он был жёстким. Все его боялись. Даже после смерти… — Голос её сорвался, оборвался всхлипом.
— Какая фотография самая старая? Где он один? Где он смотрит прямо?
— В‑вот эта… овальная, в чёрной рамке… — Ирина указала дрожащей рукой.
Алиса шагнула вперёд. Холод от угла нарастал, обвивая лодыжки ледяными щупальцами. Воздух густел, затрудняя дыхание, будто превращался в вязкий кисель. Она протянула руку сквозь это невидимое сопротивление и схватила рамку.
На пожелтевшем фото мужчина с жёстким, каменным лицом и щетинистыми усами, осуждающе, с ненавистью, смотрел прямо на неё. Его глаза, тёмные и пустые, будто прожгли стекло. И в тот же миг Алиса ощутила липкую, тёмную нить, тянущуюся от стекла прямо к сгустку в углу. Нить, сплетённую из обиды, тоски и ядовитой, не отпускающей любви.
«Соль. И железо. Порвать нить».
Железа под рукой не было. Но в кармане звякнули ключи от квартиры. Действуя на животном инстинкте, Алиса высыпала горсть соли прямо на стекло фотографии. Зёрна зашипели, будто попав на раскалённую сковороду, и начали медленно плавиться, оставляя на поверхности белёсые пятна. Она прижала к этому пятну зубчатый ключ, вдавила его со всей силы, так, что костяшки пальцев побелели.
— Ты не здесь, — её голос зазвучал низко, будто говорил кто‑то другой. Слова вырывались из горла сами по себе. — Твоя земля — там, в могиле. Этот дом — не твой. Этот род — не твой больше. Связь порвана. ИДИ.
В комнате стало тихо. Настолько тихо, что Алиса слышала, как стучит её сердце, громко, размеренно, будтоотбивает ритм изгнания.
Тень вздыбилась, искривилась от беззвучного вопля, будто сама материя пространства застонала от боли. Раздался негромкий, но отвратительный звук: сухой шелест, точь‑в‑точь как осыпающаяся с крышки гроба земля. Каждый шорох прокатывался по позвоночнику Алисы ледяными иголками.
Фотография в её руках дёрнулась, стала такой ледяной, что пальцы едва не прилипли к стеклу. Затем тепло вернулось в дерево рамки, но уже иное: липкое, прогорклое. Липкая нить, связывавшая снимок с тенью, лопнула с ощутимым щелчком.
Запах тления рассосался, сменившись запахом пыли и обычной человеческой жизни. Но в этом «обычном» теперь таилась память о только что отступившей тьме.
В углу лежала просто тень от этажерки.
Без формы.
Без воли.
Без голоса.
С пола раздался глубокий, срывающийся вздох. Мила моргнула. Её глаза, прежде стеклянные, наполнились слезами. Девочка обвела комнату испуганным взглядом и разрыдалась, громко, надрывно. Рыдания рвались из её груди, как будто тело наконец‑то освободилось от чужого гнёта.
— Мама… Мамочка, мне страшно! — её голос дрожал, но в нём уже звучала жизнь.
Ирина ринулась к дочери, падая на колени. Она обхватила Милу, прижала к себе так крепко, что, казалось, никогда не отпустит. Её плечи вздрагивали от рыданий облегчения, таких сильных, что на мгновение Алиса испугалась: а выдержит ли мать этот поток эмоций?
Алиса стояла, сжимая в пальцах осквернённую фотографию. Стекло было в соли и царапинах , будто в следах когтей. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку. Не физическая усталость, а глубинное опустошение, будто она только что вручную, голыми руками, выскребала из этого мира нечисть, и теперь её собственная душа ныла и кровоточила.
«Что я наделала? Что это было на самом деле?» — мысли метались, как птицы в клетке.
— Спасибо… я… Боже, как вас благодарить… — Ирина подняла на неё залитое слезами лицо. В глазах горел свет, которого не было минуту назад. — Сколько? Назовите любую сумму!
Алиса отпрянула, будто от удара током. Мысль о деньгах за это дело была кощунственной, похабной. Внутри вскипела злость, не на Ирину, а на саму идею, что такое можно измерить монетами.
— Ничего, — её голос звучал глухо, отстранённо. — Ничего не должны. Сожгите это. Сейчас же. И окна… откройте настежь. Все.
Она развернулась и почти выпрыгнула из квартиры, не оглядываясь. За спиной остались смех сквозь слёзы, объятия и первый за долгие дни спокойный сон, уже смыкавший веки ребёнка.
*****
Она очень долго сидела в машине. Руки тряслись так, что она трижды роняла зажигалку. Наконец сигарета затлела. Алиса затянулась, и дым, смешавшись с выбросом адреналина и этой новой, гнетущей пустотой внутри, закружил голову.
«Что… что это было?»
Она сделала это. Это сработало. Это не был бред. Эта… сущность была реальна. И она её изгнала. Горстью соли, куском железа и словами, пришедшими Бог знает откуда.
Её охватила тошнотворная гремучая смесь: отвращение к себе и к содеянному; дикий восторг от осознания силы; чувство грязи, осквернённости; хмельная, пьянящая уверенность: «Я могу».
Она чувствовала себя смертельно больной. И всемогущей. И бесконечно уставшей.
Взгляд упал на телефон, валявшийся на пассажирском сиденье. Экран курьерского приложения, которое она открыла в тщетной надежде на старую, простую жизнь, всё ещё светился. Но теперь она видела другое.
Рядом с некоторыми адресами, едва заметно, будто проступая сквозь цифры, мерцали крошечные символы: загнутый крючок (боль); треснувший круг (замкнутость); открытый в беззвучном крике рот (ужас).
Они были как водяные знаки, и видеть их она научилась только сейчас.
Алиса резко схватила телефон, выключила его и швырнула обратно. Тяжело опустила голову на руль. Он холодил кожу, но это не приносило облегчения.
Мир не просто сдвинулся. Мир раскрылся, обнажив свой гнилой, пульсирующий остов. И закрыть глаза на это было уже нельзя.