Как Савелий Иванович обрёл эту силу и кто её ему передал — мне неизвестно. Знаю лишь, как он ею пользовался. Его помощниками не были ни карты, ни кофейная гуща — всё это было ему чуждо. За ответами и помощью он уходил в лес. Шёл, невзирая на дождь или мороз, к Духу леса, и тот с ним говорил, рассказывая тонкие подробности о тех, кто пришёл к нему за помощью.
Однажды приехала к нему женщина из города. Беда у дочки с зятем: живут вместе десять лет, а детей нет. Выслушал её Савелий и без слов ушёл в чащу. Вернулся через полтора часа, лицо задумчивое, в глазах — знание, тяжёлое, как смола.
— Дети у них будут, — сказал он, — но не вместе. Пусть расходятся.
На вопрос «почему?» старик пояснил сухо и ясно:
— У твоей дочери родится девочка. Станет человеком большим, важным. А у твоего зятя суждено родиться сыну, который полжизни проведёт за решёткой. Вот Бог и не даёт им общего дитя. Не надо лепить кувшин из глины, что для этого не годится. Не выйдет сосуд в руках тех, кому он не по силам.
Была как-то семейная пара. Муж еле ввёл в избу жену — ноги её не держали, от боли скрипела зубами. Савелий в лес не пошёл. Взглянул с порога и сказал прямо:
— Ноги болят, потому что опоры нет. Всё, что имела, в детей вложила. А благодарности не дождалась. Не услышишь ты от них доброго слова пока жива. Услышат слова признательности детей твоих тебе те, кто на поминках твоих за столом сидеть будут. И не ходи больше по ведунам. Я — пятый, к кому приехала? Когда будешь думать так, как я велю, — тогда врачи помогут, лечение подействует. Сама себя и поставишь на ноги.
Прикатила на машине городская Фифочка, слезу пустила искусную: «Муж к другой уйти хочет! Рассорка на нас сделана! Помоги семью сохранить, всё, что хочешь, отдам!» Плакала навзрыд. Савелий в лес ушёл, а вернулся через час — лицо тёмное, гневное.
— Ты что, поганка, мне врёшь? Какой тебе муж? Чужого забрать хочешь! Мало он тебе помог — и квартиру купил, и в морях купаешься за его счёт. А ты по гадалкам бегаешь, чтобы на его настоящую семью порчу навести. Не будет он твоим. И ни копейки от него больше не увидишь…. Уже приказ о переводе его в столицу на повышение на столе лежит.
Была и другая история. Заболела женщина в соседней деревне, сама идти не могла — посылала к Савелию девочку-подростка. Та, то водички заговорённой принесёт, то мешочек холщёвый. Поправилась женщина и, в знак благодарности, собрала гостинец: баночку топлёного масла, кусок солёного сала да с десяток яиц. Велела отнести колдуну.
Идёт девочка лесом, а в голове мысли хитрющие: «Яйца под кустом оставлю, на обратном пути заберу — дома пригодятся». Так и сделала, примету себе оставила.
Приходит, подаёт свёрток Савелию Ивановичу. Тот смотрит на нее пристально, будто насквозь:
— Всё принесла, что Мария дала?
— Всё, — бойко отвечает девочка, глаза в пол опустив.
— Ну ладно, — вздохнул старик. — Раз всё, значит всё.
Побежала она обратно, сердце ликует от лёгкой наживы. Заглянула под свой куст — а там на яйцах три змеи чёрные вьются, шипят. Визгнула девочка от ужаса и пустилась прочь без оглядки.
Савелий Иванович не был ни скуп, ни жаден.
«Не за спасибо я дело делаю. Всё в мире — как весы. Помог я тебе — с твоей чаши беду снял, на свою взвалил. Значит, ты должен на свою чашу что-то положить, чтобы равновесие было. Всё — работа. Моя помощь — не любезность, а труд, часто опасный. А за труд платят. Плата — не цена, а символ. Это не торг.
Масло, яйцо, горбушка хлеба — это и есть тот самый знак. Обманешь, пожадничаешь — равновесие нарушится. И качнётся чаша не ко мне, а обратно к тебе. И ударит тебя же по загривку. Лес-то всё видит. В нём ничего не пропадает. Что отдал — то к тебе вернётся. Что утаил — то у тебя же и отнимется».
(продолжение следует)