— У неё лицо, как у недопечённого блина, Кирилл. Тесто пресное, начинки ноль. Ты уверен, что это именно то, что тебе нужно для вдохновения?
Марина Игоревна не кричала. Она говорила тем особенным, «редакторским» тоном, которым обычно разносила в пух и прах бездарные рукописи молодых авторов в своём издательстве.
Кирилл, вальяжно развалившись на диване, только хмыкнул. Ему было двадцать пять, он считал себя непризнанным гением видео-арта и, кажется, искренне верил, что мир вращается исключительно вокруг его оси.
— Мам, ну прекрати. Алиса... она удобная. Не лезет под руку, смотрит в рот. И рисует, кстати, неплохо. Мне сейчас раскадровки нужны для гранта, а самому возиться лень.
Марина поморщилась. «Удобная». Какое пошлое слово. Впрочем, когда дверь открылась и на пороге возникло это создание, Марина едва удержала вежливую улыбку. Девочка была не просто серой. Она была пугающе знакомой. Этот испуганный взгляд, сутулые плечи, дешёвый, но опрятный свитер, папка с рисунками, прижатая к груди, как щит.
— Здравствуйте, — пискнула гостья. — Я Алиса... Ковалёва.
Чайная ложечка в руках Марины звякнула о блюдце слишком громко. Ковалёва.
Мир, который Марина выстраивала по кирпичику последние тридцать лет, внезапно дал трещину. Она медленно подняла глаза на девушку.
— Ирины Ковалёвой дочь?
Девочка кивнула, расплываясь в наивной улыбке:
— Да! Вы знаете маму?
Знает ли она маму? О, Марина знала Ирину. Та была её лучшей подругой. До того самого мая на третьем курсе филфака. До того, как в их жизни появился Вадим.
Поэт. Бунтарь. Человек с глазами цвета болота, в которых Марина утонула сразу и без остатка. Она была его тенью. Переписывала его стихи ночами, варила ему кофе, отдавала свою стипендию, когда он проигрывал в карты. Она была его музой, его опорой, его... черновиком. А потом появилась Ирина. Яркая, смелая, громкая. Она не варила кофе — она требовала, чтобы кофе варили ей. И Вадим ушёл. Просто перешагнул через Марину, бросив на прощание: «Ты слишком пресная, Мариш. С тобой я задыхаюсь, как в пыльной библиотеке».
И вот теперь, спустя тридцать лет, сын Марины приводит в дом дочь той самой женщины, что украла её счастье.
— Знаю, — сухо отрезала Марина. — Проходи. Тапочки возьми. Голубые.
Весь вечер Марина наблюдала. Это было похоже на просмотр дурного артхаусного кино. Алиса не была похожа на свою мать. Ни капли. В ней не было хищной грации Ирины. Зато в ней было пугающе много от самой Марины образца девяностых. Она так же преданно заглядывала Кириллу в глаза, так же подскакивала подлить ему чаю, так же виновато улыбалась, когда он грубо обрывал её на полуслове.
А Кирилл... Кирилл сиял. Он сыпал цитатами, рассуждал о судьбах современного искусства, жаловался на непонимание толпы.
— Они просто не видят глубины! — вещал он, размахивая вилкой с наколотым маринованным грибом. — Им подавай попсу, а я творю смыслы! Алиса, ну подтверди?
— Да, Кирюша, ты абсолютно прав, — кивала девочка, забыв про еду.
Виталий, муж Марины, сидел на своём привычном месте в углу стола. Он молчал. Он вообще часто молчал последние двадцать с лишним лет. Надежный, спокойный Виталий, инженер-конструктор, который появился в жизни Марины через год после ухода Вадима и просто остался. Как удобное кресло. Он наблюдал за сыном и невесткой с каким-то странным, тяжёлым выражением лица.
Когда молодые ушли, Марина начала наступление. Она мыла посуду так яростно, что тарелки рисковали треснуть.
— Нет, ты видел? — шипела она, не оборачиваясь к мужу. — Дочь Ковалёвой! Это же надо... Какая ирония. Та змея украла у меня Вадима, а теперь её дочка хочет захомутать моего сына!
Виталий вздохнул, складывая газету.
— Марин, тебе не кажется, что ты... перегибаешь? Девочка хорошая. Скромная. Талантливая, судя по эскизам.
— Талантливая? — фыркнула Марина. — Да она бездарность. Серая моль. Вцепилась в Кирилла, потому что понимает: он — её единственный шанс выбиться в люди. Он же гений, Виталик! Ему нужна королева, а не прислуга!
Виталий посмотрел на жену долгим взглядом.
— Гений, говоришь? Ну-ну.
Война началась тихо. Марина была опытным стратегом. Она не устраивала истерик, нет. Она била точечно. «Алиса, милая, этот цвет тебе совершенно не идёт, ты в нём как больная». «Ой, Кирюша, ты уверен, что Алиса справится с эскизами? Всё-таки у неё рука... ну, скажем так, любительская». «Деточка, в нашем кругу не принято так держать бокал».
Она видела, как Алиса сжимается, как тускнеет. И это приносило Марине странное, мстительное удовлетворение. Ей казалось, что она наказывает Ирину. Но чем больше она давила, тем очевиднее становилась страшная правда, которую Марина в упор отказывалась замечать.
Прошло два месяца. Кирилл готовился к большой выставке. Точнее, готовилась Алиса. Она ночевала у них, сидела в комнате Кирилла сутками, склонившись над планшетом, рисуя, корректируя, монтируя. Кирилл в это время «искал вдохновение» — лежал на диване, листал ленту соцсетей или уходил гулять с друзьями.
Однажды вечером Виталий зашёл в комнату сына. Алиса спала прямо за столом, положив голову на клавиатуру. На экране светился готовый проект — сложная, красивая работа. Кирилл стоял рядом с чашкой кофе.
— Почти готово, пап, — гордо сказал он. — Я тут пару штрихов внёс, концепцию докрутил. Гениально выходит, правда?
Виталий посмотрел на спящую девушку, на её тонкие пальцы, испачканные маркером.
— Кирилл, это ведь она всё сделала.
— Ну пап, — скривился сын. — Я — идеолог. Руки — это просто инструмент. Главное — замысел. Она просто реализует мои идеи.
Виталий вышел из комнаты, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. На кухне Марина с упоением выбирала платье для вернисажа.
— Я должна выглядеть безупречно, — говорила она своему отражению в тёмном окне. — Мать гения.
А через неделю позвонила Ирина.
— Нам надо встретиться, Марина.
Они сидели в том же кафе, где когда-то, сто лет назад, праздновали сдачу сессий. Ирина выглядела шикарно. Время её пощадило, или, скорее, она договорилась со временем на выгодных условиях. Дорогой костюм, уверенный взгляд. Но в глазах была тревога.
— Я не буду ходить вокруг да около, — начала Ирина, даже не притронувшись к кофе. — Твой сын уничтожает мою дочь.
Марина рассмеялась. Сухим, злым смехом.
— О, как заговорила! Уничтожает? Да он её создал! Кто бы знал о твоей Алисе, если бы не Кирилл? Он вводит её в свет, он учит её вкусу!
— Он использует её, Марина, — жестко перебила Ирина. — Он паразит. Алиса рисует за него, пишет за него тексты, а он только красуется. Она плачет каждый день, но не уходит, потому что любит. Дура.
Ирина наклонилась вперёд, и её голос упал до шёпота:
— Он — копия Вадима. Ты что, не видишь? Это же один в один. Тот же нарциссизм, та же пустота внутри, которую он заполняет чужим ресурсом. Вадим высосал тебя до дна, Марина. Ты хочешь, чтобы твой сын сделал то же самое с моей дочерью?
Марину затрясло.
— Не смей... Не смей произносить его имя! Вадим был гением! А ты... ты просто завидуешь! Ты всегда мне завидовала, потому что он любил меня, а тебя просто терпел! И сейчас ты бесишься, что твой ребёнок — всего лишь обслуга для моего талантливого мальчика!
Ирина посмотрела на неё с жалостью. И эта жалость ударила больнее любой пощечины.
— Господи, Марин... Ты так ничего и не поняла. Вадим никого не любил, кроме себя. И Кирилл никого не любит. Останови это, пока не поздно.
Марина вскочила, опрокинув стул.
— Мой сын женится на ком захочет! Но твоя дочь ему не пара, тут ты права. Она его недостойна!
Свадьба была назначена на конец месяца. Но бомба взорвалась раньше.
За три дня до торжества Алиса вернулась домой раньше времени. Она забыла папку с документами для подачи заявки на грант — того самого гранта, ради которого она не спала ночами. Дверь в квартиру была не заперта.
Из спальни Кирилла доносился смех. Женский смех, звонкий и наглый. И голос Кирилла:
— Да брось, Светик. Алиска — это так, для работы. Ну, знаешь, есть лошадки рабочие, а есть породистые скакуны. Она мне грант выиграет, я имя себе сделаю, а там посмотрим. Жениться-то необязательно, можно и отложить... Ты иди ко мне, муза моя...
Алиса не стала устраивать сцену. Она просто вошла, забрала папку со стола, посмотрела на онемевшего Кирилла, на девицу, торопливо натягивающую блузку, и тихо сказала:
— Грант оформлен на моё имя, Кирилл. Я автор. А ты... ты просто пустой.
И ушла.
Вечером дома был ад. Кирилл метался по гостиной, швырял вещи, орал.
— Она меня подставила! Эта дрянь украла мой проект! Мама, ты представляешь?! Она заявила права на мои идеи!
Марина поила сына валерьянкой, гладила его по голове и приговаривала:
— Тише, маленький, тише... Я же говорила. Я предупреждала. Яблоко от яблони. Это порода такая, Иринина порода — воровать и предавать. Ничего, мы её засудим. Мы всем расскажем, какая она мошенница. Ты у меня талант, ты ещё сто таких проектов сделаешь!
Виталий стоял в дверях. Он только что вернулся с работы и застал этот спектакль одного актера и одного зрителя. Он смотрел на жену, которая с фанатичным блеском в глазах утешала великовозрастного лба, только что пойманного на измене и воровстве.
— Хватит, — сказал Виталий. Громко.
Марина обернулась, удивлённо моргая.
— Что «хватит», Витя? Ты не видишь, ребёнку плохо? Его предали!
— Его не предали, — Виталий прошёл в комнату, тяжёлой походкой, будто нёс на плечах мешок с цементом. — Его раскусили. Наконец-то.
— Пап, ты чего? — Кирилл вытер сопливый нос. — Ты на чьей стороне вообще?
— Я на стороне правды, Кирилл. Ты ничего не делал сам. Никогда. В институте за тебя писала Марина. Сейчас за тебя рисовала Алиса. Ты пустышка.
— Замолчи! — взвизгнула Марина. Она встала между мужем и сыном, раскинув руки, как птица, защищающая птенца. — Как ты смеешь?! Он талантлив! Он особенный!
— Он не особенный, Марина. Он — копия Вадима.
— Что ты сказал? — прошептала Марина.
— Ирина была права. Ты смотришь на сына, а видишь своего ненаглядного поэта-алкоголика. Ты всю жизнь лепила из Кирилла его копию. Ты поощряла его эгоизм, его лень, его хамство, называя это «тонкой душевной организацией». И вот, поздравляю, у тебя получилось. Перед тобой стоит Вадим номер два. Такой же подлец, только без таланта.
Лицо Марины исказилось. Это была уже не маска редактора, не лицо заботливой матери. Это было лицо женщины, у которой отнимают единственную святыню.
— Да как ты... Ты, ничтожество! — заорала она, и голос сорвался на визг. — Да кто ты такой, чтобы судить его? Кто ты такой, чтобы судить Вадима?! Вадим был великим! У него была душа! А ты? Ты — бревно! Скучный, правильный, пресный инженер! Я жила с тобой двадцать пять лет, и каждый день, слышишь, каждый божий день я умирала от тоски!
Виталий не дрогнул. Он стоял и смотрел на неё с пугающим спокойствием.
— Продолжай, — тихо сказал он.
— Да! — Марину несло. Плотину прорвало. — Я никогда тебя не любила! Никогда! Я вышла за тебя, потому что мне нужно было где-то жить, нужно было растить ребёнка, нужно было, чтобы кто-то чинил кран и приносил зарплату! Ты был удобным! Я закрывала глаза и представляла, что рядом он! И в Кирилле я люблю то, что в нём есть от настоящего мужчины, от творца, а не от такого приземленного червя, как ты!
Кирилл, притихший на диване, смотрел на мать с ужасом. Даже до его зацикленного на себе сознания дошло, что происходит что-то непоправимое.
Марина замолчала, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Виталий просто кивнул. Медленно, словно подтверждая свои давние догадки.
— Я знаю, Марин, — сказал он. Голос его был ровным, безжизненным. — Я всегда это знал. Просто надеялся, что однажды ты увидишь меня. Думал, любовь можно заслужить терпением. Глупо, да?
Он повернулся и пошёл в спальню. Марина осталась стоять посреди гостиной, всё ещё дрожа от адреналина.
— Ты куда? — крикнула она ему в спину. — Мы ещё не закончили!
Виталий вышел через десять минут. В руках у него была спортивная сумка. Он не стал собирать все вещи — взял только документы и смену белья.
— Витя? — в голосе Марины прорезалась растерянность. — Ты что, серьёзно? Из-за какой-то ссоры? Ну погорячилась я, с кем не бывает... Витя!
Он остановился в прихожей. Обулся. Надел куртку.
Посмотрел на Кирилла, который так и сидел на диване, открыв рот.
— Взрослей, парень. Мамкина юбка коротка, скоро ноги мёрзнуть начнут.
Потом посмотрел на Марину. В её глазах плескался страх. Страх не потерять мужа, нет. Страх остаться одной в пустой квартире наедине с реальностью, которую она так старательно редактировала четверть века.
— Я не могу больше быть декорацией в твоём театре теней, Марина, — сказал Виталий. — Я устал конкурировать с призраком. Оставайся со своим «гением». Вы стоите друг друга.
Дверь хлопнула. Щелчок замка прозвучал как финальная точка в романе, который затянулся на лишние двадцать пять лет.
Марина стояла в тишине.
— Ну и пусть! — выкрикнула она в закрытую дверь. — Ну и катись! Нам и без тебя хорошо будет! Правда, Кирюша?
Она обернулась к сыну, ища поддержки. Но Кирилл смотрел на неё не с любовью. Он смотрел на неё так, как когда-то Вадим смотрел на надоевшую поклонницу. С брезгливостью и скукой.
— Мам, — протянул он, — ты бы хоть ужин разогрела.
Марина замерла. В этом тоне, в этом повороте головы, в этом потребительском «ты бы хоть» она увидела его. Вадима. Только теперь он был не романтическим воспоминанием. Он сидел на её диване, в её квартире, и требовал еды. И уйти от него ей было некуда, потому что она сама, своими руками, вырастила это чудовище, отдав ему в жертву всё. Включая единственного человека, который её по-настоящему любил.
— Сейчас, сынок, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ледяной холод. — Сейчас мамочка всё сделает.
Она пошла на кухню, машинально включила воду и уставилась в тёмное окно. Оттуда, из отражения, на неё смотрела старая, одинокая женщина с глазами, полными пепла. И рядом с ней никого не было. Даже призраков.