На кухонном термометре мигало «+31», а из зала, где блаженно гудел кондиционер, донеслось бодрое:
— Танюш, а может, пирожков с капустой затеешь? Ну так, к чаю?
Когда хочется пирогов
Я замерла с мокрой тряпкой в руках. По спине, прямо вдоль позвоночника, медленно ползла липкая, горячая струйка пота. Июль в этом году выдался не просто жарким. Он был беспощадным. Бетонные стены нашей панельки прогрелись так, что даже ночью отдавали жар, как остывающая печь.
— Вить, ты серьёзно?
Я вытерла лоб тыльной стороной ладони и заглянула в комнату.
Муж лежал на диване, укрывшись легким пледом. Сплит-система над ним гнала поток ледяного воздуха, на журнальном столике запотевал стакан с минералкой. Ему было хорошо. Ему было свежо.
— А что такого?
Он даже не повернулся от телевизора.
— У тебя ж капуста с ужина осталась. Тесто поставить — раз плюнуть, ты ж мастерица. Я помогу съесть.
Он хохотнул своей шутке.
А у меня в висках начало стучать. Знакомый, тяжелый стук. Привет от моего давления. Последние три дня я передвигалась по квартире перебежками: от вентилятора к душу.
— Витя, на кухне сейчас тридцать один градус. Если я включу духовку, там будет все сорок. Я там просто упаду.
Муж оторвался от экрана и посмотрел на меня с легким укором.
— Ну чего ты начинаешь, Тань? Раньше вон матери наши в деревне в русской печи готовили, и ничего. Окна открой, сквознячок сделай. Мне просто домашнего захотелось, магазинные эти — резина резиной.
Я смотрела на него и понимала: он не со зла. Он просто не чувствует. Для него «испечь пирожки» — это картинка из детства: мама в фартуке, запах сдобы, уют.
Он не знает, каково это. Стоять у раскаленного жерла, когда воздух вокруг такой густой, что его можно резать. Он видит результат, но никогда не чувствовал цену.
И тут я почувствовала.
Не злость, нет. Скорее, холодный азарт экспериментатора. Как там говорят? Не доходит через голову — дойдет через ноги. В нашем случае — через поры.
— Ладно. Будут тебе пироги. Только у меня условие.
Виктор оживился, сел на диване:
— Во! Другой разговор. Какое условие? В магазин сбегать?
— Нет, в магазин не надо, мука есть. Условие другое. Тесто я буду ставить дрожжевое, пышное, как ты любишь. А оно, Витя, сквозняков терпеть не может. Опадет сразу. Поэтому готовить будем при закрытых дверях и окнах. Никаких «сквознячков».
— Ну, надо так надо. Закроем.
Он легкомысленно махнул рукой.
— И ещё. У меня сегодня суставы ломит. Тесто месить тяжело. Ты мне поможешь. Только вымесить, а лепить я сама буду. Согласен?
Муж встал, потянулся, хрустнув спиной:
— Да без проблем, Танюш. Делов-то на пять минут. Пошли, кулинарное шоу устраивать.
Если бы он знал, на что подписывается, он бы бежал из этой квартиры.
Но он не знал.
Эксперимент начался
Мы вошли на кухню. Я плотно прикрыла дверь в коридор, отсекая спасительную прохладу остальной квартиры. Щелкнула ручкой, словно задраивая люк подводной лодки.
— Душно у тебя тут.
Витя озирался.
— Это пока. Сейчас духовку включим, она воздух разгонит.
Я повернула ручки плиты. Две конфорки для начинки, и духовой шкаф на 200 градусов для прогрева. Старый добрый газ зашумел.
Первые десять минут прошли почти мирно. Я запаривала дрожжи, Витя стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу и рассказывая что-то про начальника. Но физика — наука упрямая. Замкнутое пространство площадью девять квадратных метров начало стремительно нагреваться.
— Тань, может, форточку приоткроем?
Муж оттянул ворот футболки.
— Нельзя! Тесто живое, оно сейчас в рост пойдет. Простудишь — будут подошвы, а не пирожки. Ты же резину не хочешь?
Он вздохнул, но промолчал. Аргумент про качество еды для него был святым.
Когда подошло время месить, на термометре было уже +33. Воздух стал плотным, тяжелым, пропитанным запахами разогретого масла и сладковатых дрожжей. Дышать становилось труднее.
Я подвинула к нему миску:
— Твой выход. Давай, как следует, чтобы от рук отлипало. Минут десять-пятнадцать надо поработать.
Виктор закатал рукава и погрузил руки в теплое, липкое тесто.
Через три минуты я увидела первые изменения. Его лицо, обычно бледное в выходные, начало розоветь. На лбу выступила испарина. Он работал молча, сосредоточенно пыхтя.
Через семь минут футболка на его спине потемнела и прилипла к телу. В кухне стояла звенящая тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием и шлепками теста о стенки миски.
Духовка к этому времени вышла на рабочую мощность, и от нее пышало жаром, как от открытой топки паровоза.
Я сидела на табуретке в самом дальнем углу, медленно попивая воду, и наблюдала. Мне тоже было жарко, сердце начинало колотиться быстрее, но меня держал принцип. Я должна была показать ему это кино до конца.
— Фух...
Витя выдохнул, тыльной стороной ладони пытаясь вытереть пот со лба, но только испачкал лицо мукой. Теперь он был похож на уставшего клоуна.
— Тань, долго еще? Жара, как в бане. У меня уже в глазах темнеет.
Я посмотрела на градусник. Стрелка ползла к отметке +35.
— Меси, Витя, меси. Еще комочки есть. Тесто должно быть гладким, как шелк. Ты же хочешь вкусненького?
Он бросил на меня быстрый взгляд. В нем уже не было той расслабленной лени, с которой он лежал под кондиционером. В нем читалось недоумение и зарождающаяся паника. Он осознал, что я не шучу, и что дверь закрыта не просто так.
— Слушай, тут и правда дышать нечем. Давай откроем дверь, черт с ним, с тестом. Я сейчас сварюсь!
И тут наступил тот самый момент.
Точка кипения.
Кто кого варит
Я медленно встала и подошла к нему. Теперь мы были в равных условиях. Мое лицо тоже горело, волосы прилипли к шее, платье можно было выжимать. Мы стояли в эпицентре локального кухонного ада, который я обычно проходила в одиночку.
— Сваришься?
Я переспросила тихо, глядя на его багровое лицо.
— А я, Витя, так «варюсь» каждое лето. Тридцать лет подряд. Каждое день рождения, каждый приезд твоей мамы, каждые выходные, когда тебе хочется «домашненького». Ты сидишь там, в прохладе, смотришь кино. А я здесь, в закрытой камере, пытаюсь не упасть в обморок.
Виктор замер. Руки его, по локоть в тесте, зависли над миской. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. Не жену, которая выдает котлеты по запросу. А живого человека, которому может быть и плохо.
В кухне повисла тишина. Тяжелая и горячая, как воздух вокруг нас. Только газ в духовке продолжал свое ровное, безразличное гудение.
— Я просто... я не думал, что тут настолько жарко.
Он пробормотал это растерянно. С носа у него капнула крупная капля пота прямо в муку.
— Ты не думал, потому что тебе было удобно не думать.
Я не обвиняла. Я просто констатировала факт.
— Тебе казалось, что пирожки появляются сами собой, по щучьему велению. А цена у них вот такая, Вить. Мои сосуды, мои мокрые от пота спина и ноги.
Он обвел взглядом кухню. Запотевшее окно, раскаленную плиту, термометр, стрелка которого уперлась в красную зону. Ему стало не по себе. Не от жары, а от того простого понимания, которое всё-таки пробилось сквозь его привычку.
Вдруг он резко выдернул руки из теста, стряхнул липкие комья обратно в миску и шагнул к плите.
— К черту.
Щелк. Щелк.
Он вырубил духовку. Газ погас. Следом он повернул ручки конфорок.
— Вить, ты чего?
Я сделала вид, что удивилась, хотя внутри у меня разлилось теплое чувство. Не злорадства, нет. Облегчения.
— А как же пирожки? Тесто же...
— К черту пирожки!
Он рявкнул, но уже без злости, а с какой-то отчаянной решимостью.
— Ты меня свалить решила? Или себя? Какое, к лешему, тесто в такую погоду!
Он развернулся, подошел к двери и распахнул ее настежь. Прохладный воздух из коридора ворвался на кухню как благословение. Витя стоял в проеме, жадно хватая ртом этот спасительный сквозняк. Он раскинул руки, словно хотел обнять невидимый поток.
— Все, эксперимент окончен. Никакой выпечки, пока жара не спадет. Я не изверг.
— А ужинать чем будем? Капуста-то нарезана.
Он вытер лицо краем футболки, размазывая муку еще больше. Теперь он был похож на индейца в боевой раскраске.
— Окрошку будем есть!
Муж заявил это безапелляционно.
— Я сам все нарежу. У нас квас холодный есть? Вот и отлично. Иди в душ, Тань. Ты красная вся, смотреть тяжело. Иди, я тут сам разберусь.
Я вышла из кухни, чувствуя, как дрожат колени. Не от слабости, а от отступившего напряжения.
Окрошка примирения
Вечером мы сидели на кухне. Окно было распахнуто настежь, впуская ночную прохладу. Духовка остыла. Тесто я убрала в холодильник — на пиццу пригодится, когда похолодает.
Мы ели окрошку. Простую, ледяную, наспех нарезанную Витиными крупными кубиками. Колбаса была накромсана ломтями, огурцы — брусками, но мне казалось, что вкуснее я ничего в жизни не ела.
Витя жевал молча, сосредоточенно, иногда поглядывая на меня.
— Тань.
Он отложил ложку.
— Ты это... прости. Я правда глупец старый. Привык, что ты шуршишь и шуршишь. А оно вон как...
— Забыли.
Я накрыла его ладонь своей.
— Главное, что понял.
— Понял. Теперь, если мне пирогов захочется в жару, ты меня сразу в баню посылай. Или вот... к плите ставь. Очень, знаешь ли, мозги прочищает.
Я улыбнулась. В этой шутке была доля правды, которую мы оба усвоили. Комфорт одного человека в семье не должен оплачиваться здоровьем другого. Это простая истина. Но иногда, чтобы ее понять, нужно самому постоять полчаса у раскаленной духовки с закрытой дверью.
Теперь я знаю точно. Любить себя — это не эгоизм. Это техника безопасности. И иногда ее нужно преподавать наглядно.
А у вас в семье бывают такие «летние сражения» за право не стоять у плиты? Или вы героически печете и жарите в +30, чтобы порадовать домашних?
Понравилась история? Подписывайтесь — здесь мы учимся любить себя и не давать в обиду.
P.S. А теперь честно: вы готовы запирать мужа , когда он тупит?