— Мам, ну ты же не в цирке работаешь, зачем тебе этот «вырвиглаз»? — дочь брезгливо потрогала рукав моей новой ветровки двумя пальцами, словно это была пыльная тряпка.
— Тебе пятьдесят пять, а не пятнадцать.
Я стояла в прихожей её идеально-бежевой квартиры. Тот воздушный шарик, который я несла внутри с самого торгового центра, сдувался со свистом.
— Это лимонный, Ирочка. Цвет витаминов. Сейчас серость, грязь... Захотелось чего-то яркого, - я попыталась улыбнуться, но вышло криво.
— Яркого... — вздохнула дочь, поправляя своё пальто благородного цвета «кэмел» (по мне так: цвета уставшего верблюда).
— Соседка, тёть Марина, тебя видела у подъезда. Спрашивала, всё ли у тебя в порядке. Сказала: «Твоя мать светится, как аварийный знак». Мне было неловко, мам.
Вот так. С порога.
Я разулась, аккуратно повесила свою обновку на вешалку. Среди серых, коричневых и черных курток дочери и зятя моя ветровка горела, как хулиганский костёр в библиотеке.
Я купила её вчера, с пенсии. Отдала три с половиной тысячи — для меня деньги немалые. Но когда примерила в магазине, вдруг увидела в зеркале не женщину с сумками, а ту самую Люду, которая когда-то бегала на танцы.
А теперь выясняется, что Люду надо спрятать. Потому что Ире неловко перед тёть Мариной.
«Кислотный диджей»
Вечер прошел натянуто. Зять, Вадим, жевал котлету и, косясь на вешалку в коридоре, хохотнул:
— Людмила Пална, вы теперь у нас кислотный диджей? В такой куртке хорошо дорогу переходить, водители за километр тормозить будут. Чтоб глаза не резало.
— Вадим, хватит, — одернула его дочь, но я видела - ей смешно.
— Мама просто... ищет себя. Мы завтра переберем её вещи. Я ей своё старое пальто отдам, оно приличное, шерстяное.
Я промолчала. Проглотила обиду вместе с куском хлеба. Я ведь приехала не спорить, а помочь — Иру срочно вызвали на работу в субботу, нужно было посидеть с внучкой, моей любимой Марусей.
Маруся — единственная, кто оценил покупку.
— Бабуля, ты как солнышко! — зашептала она мне перед сном, когда дочь уже ушла в свою комнату.
— У мамы всё скучное, как каша без сладкого. А ты красивая.
Я погладила её по голове. Сама подумала: почему в шесть лет можно любить цветное, а в тридцать это становится преступлением? Когда моя Ирочка успела превратиться в эту строгую тетку, которая боится чужого мнения больше, чем стихийной непогоды?
Ночевать я осталась у них. Нужно было утром проводить зятя и дочь, а самой заняться внучкой.
Пакет у двери
Утро началось с суеты. Ира бегала с феном, Вадим искал ключи от машины. Я жарила сырники, стараясь не мешать.
— Мам, мы убегаем! — крикнула дочь из прихожей.
— Я там в коридоре пакет поставила, большой такой, черный. Захвати его, пожалуйста, когда с Марусей гулять пойдете. До баков докинь, там разберут кому надо. Я шкаф немного разгрузила.
— Хорошо, — отозвалась я, переворачивая последний сырник.
Дверь хлопнула. Наступила тишина.
Мы с Марусей позавтракали, начали собираться на прогулку. Я вышла в коридор, открыла шкаф, чтобы одеться.
Пошарила рукой по вешалкам. Пуховик зятя — на месте. Пальто дочери — нет, ушла в нем. Плащ старый — висит.
А моей лимонной ветровки нет.
— Бабуль, ты чего ищешь? — Маруся натягивала розовые сапожки.
— Куртку, — растерянно сказала я.
— Я же вчера её сюда повесила...
Может, упала? Я посмотрела на пол. Чисто. Может, перевесили? Я заглянула в спальню — пусто.
И тут взгляд упал на тот самый черный пакет, который Ира просила вынести. Он стоял у двери, туго завязанный. Но из крохотной дырочки сбоку предательски торчал ярко-желтый нейлоновый уголок.
В груди стало тесно.
Не может быть. Она не могла. Это же не старая тряпка, это новая вещь.
Пальцы не слушались, но я развязала узел.
Сверху лежали какие-то джинсы зятя, растянутая водолазка... А под ними, аккуратно сложенная, лежала моя радость. Моя ветровка. С ценником, который я вчера забыла срезать — он так и болтался на пластиковой леске.
На пакете черным маркером было размашисто написано: «На дачу / Соцзащита».
Я не ковёр
Я стояла и смотрела на эту надпись. В ушах звенел голос дочери: «Мы завтра переберем её вещи... Мне неловко, мам...».
Она решила всё за меня. Просто, по-хозяйски. Как выбрасывают испорченный фрукт. Решила, что её «неловко» важнее моего «нравится». Она даже не спросила. Она была уверена, что я, послушная мама-пенсионерка, не глядя вынесу пакет, а потом мне скажут: «Ой, наверное, потерялась, ну и ладно, носи моё старое пальто».
— Бабуль, ты чего застыла? — дернула меня за рукав халата Маруся.
— Мы идём?
Я медленно выпрямилась. Внутри, где только что было обидно, вдруг стало холодно и звонко. Как будто щелкнул выключатель.
— Идём, Маруся. Конечно, идём.
Я достала ветровку из пакета. Встряхнула её. Она весело зашуршала, заполняя собой всё это серое пространство прихожей.
— Бабушка, ты её наденешь? — удивилась внучка.
— Прямо так?
— Прямо так, — твердо сказала я.
Я не стала снимать домашнее платье. Я просто надела яркую, кислотную куртку поверх, застегнула молнию до самого подбородка и посмотрела в зеркало. Из стекла на меня глядела женщина, у которой только что пытались украсть кусок жизни.
Но она его вернула.
— А пакет? — спросила внучка, показывая на черную груду.
— А пакет, — я аккуратно завязала его обратно, - мы оставим здесь. Пусть мама сама решает, что ей выбрасывать. А меня «выбрасывать» я не позволю.
Я взяла ключи и открыла дверь.
Жёлтое пятно
Мы вышли на улицу. Серый ноябрьский день словно отшатнулся. Вокруг — мокрый асфальт, грязные машины, люди в черных пуховиках, похожие на нахохлившихся птиц. И я — жёлтое пятно, недоразумение, ошибка в коде этого города.
Первые пять минут мне хотелось вжать голову в плечи. Казалось, каждый встречный сейчас остановится и скажет голосом моей дочери: «Женщина, вы себя в зеркало видели?».
Мы сели в автобус — ехать до парка две остановки, моросил дождь. Я зашла, держа Марусю за руку. Спиной чувствовала взгляды. «Ну всё, — подумала я, - сейчас начнется».
На сиденье сидел парень лет двадцати. В огромных наушниках, с пирсингом в брови. Он поднял на меня глаза. Я напряглась, ожидая ухмылки.
Парень вдруг вытащил один наушник, встал и кивнул на место:
— Присаживайтесь. Погода — дрянь, да? А куртка у вас классная. Как смайлик.
Я плюхнулась на сиденье, ошарашенная.
— Спасибо, — выдохнула я.
Рядом стояла женщина — почти моя ровесница. В дорогом, но скучном пальто цвета «мокрого асфальта». Она смотрела на мою ветровку не с осуждением, а с какой-то жадной тоской.
— Где брали? — тихо спросила она, наклонившись ко мне, пока автобус трясло на повороте.
— В торговом центре, на втором этаже. Там распродажа была.
— Надо зайти, — вздыхала, поправляя серый шарф.
— А то я как мышь уже третий год. Тошно.
И тут меня отпустило.
Я вдруг поняла важное. Моя Ира врала. Не со зла, нет. Она врала из страха. Ей тридцать, а она уже устала душой. Она надела на себя этот безопасный «кэмел», заперлась в бежевых стенах и боится, что кто-то заметит её несовершенство. А я — живая. И люди вокруг тоже живые: им хочется цвета, им хочется солнца, пусть даже электрического, нейлонового.
Возвращение
Когда мы вернулись с прогулки, Ира уже была дома. Она стояла в коридоре, разбирала тот самый черный пакет, который я оставила. Лицо у неё было такое, будто она обезвреживала устройство.
Увидев меня — румяную, в расстегнутой лимонной куртке, под которой виднелось домашнее платье, - она замерла.
— Мам... — начала она тем самым тоном, которым говорят с капризными детьми.
— Ты не выбросила? Я же просила. Это для твоего же блага.
— Нет, Ира, — я спокойно сняла ветровку и повесила её на место. Не в глубь шкафа, а на самый край.
— Моё благо я буду определять сама.
— Но люди смеются! — всплеснула она руками.
— Это выглядит нелепо! Сзади пионерка, спереди пенсионерка!
— Смеются только те, кому завидно, что они сами так не могут, — ответила я ровно.
— А мне сегодня место уступили. И комплимент сделали.
— Кто? Городские чудаки?
— Молодежь, Ира. Те, чье мнение тебя так волнует.
Я прошла на кухню, налила себе воды. Руки немного дрожали, но не от волнения, а от адреналина.
— Я не хочу быть удобной бабушкой в сером платочке, Ирочка. Я тебя вырастила, выучила, замуж выдала. Теперь я хочу быть собой. И если тебе неловко за мать только потому, что она любит желтый цвет — это твоя проблема, а не моя. Сходи к психологу, проработай стыд. Это сейчас модно.
Дочь молчала. Она стояла в дверях кухни — красивая, правильная, в своем безупречном офисном костюме. И выглядела несчастной. Мне стало её жалко. Но жалость эта была твердой. Снимать куртку я не собиралась.
«Это бабуля светит»
Домой я уехала вечером. В своей квартире было тихо и привычно.
Я сидела на диване, смотрела на висящую в прихожей лимонную куртку и думала: а может, я всё-таки перегнула? Может, правда, зря? Ну зачем дразнить гусей, зачем ссориться с родной дочерью из-за вещи?
Сомнения — они ведь как тени, лезут в темноте.
Телефон пиликнул. Сообщение в мессенджере. От внучки. С телефона зятя.
Я открыла чат. Там было голосовое сообщение и фотография.
На фото — кривой детский рисунок фломастерами. В центре — огромный желтый круг с палочками-лучами и улыбкой, а рядом маленькие серые человечки. Подпись печатными буквами, с ошибками: «ЭТО БАБУЛЯ СВЕТИТ».
Я нажала на проигрывание.
Детский голос Маруси, захлебываясь от восторга, прокричал:
— Бабуля! Ты самая красивая желтая, как солнышко! Мама сказала, что это не по возрасту, а папа сказал, что мама — зануда, а ты огонь! Я тебя люблю!
Я рассмеялась. Вслух, громко, в пустой квартире.
«Огонь». Ну держитесь.
На следующее утро, сразу после завтрака, я не пошла в поликлинику, как собиралась. Я пошла в обувной магазин.
— Девушка, — обратилась я к молоденькой сотруднице, которая скучала за прилавком с черными ортопедическими ботинками «Прощай, молодость».
— Мне нужны кроссовки.
— Вам для дачи или для прогулок? У нас вот есть практичные, немаркие...
— Нет, милая. Мне нужны яркие. Самые яркие, какие у вас есть. Желательно с салатовыми шнурками. Чтобы к лимонной куртке подходили.
Девушка округлила глаза, а потом вдруг улыбнулась — широко, по-настоящему:
— Есть такие! Только вчера привезли, думали, никто не купит. Пойдемте, я вам покажу. Это просто отпад!
Я шла к зеркалу в новых кроссовках, которые сияли, как неоновая вывеска. Я чувствовала, как пружинит подошва. И жизнь пружинила.
А Ира... Ира привыкнет. Или купит себе,, что-нибудь красное.
А вы спрашиваете разрешения у детей, что вам носить? Или считаете, что после пятидесяти нужно одеваться так, чтобы «люди ничего не подумали»?
Подписывайтесь, если тоже считаете, что возраст — это повод быть яркой, а не прозрачной.