Ленка проснулась от того, что уже проснулась. Внутренний интерфейс, стряхнув сонные сигналы таламуса, вежливо вывел в углу поля зрения сводку: продолжительность сна — 7 часов 23 минуты, фаза быстрого сна слегка укорочена, рекомендуемая доза кофеина — 27 мл. За окном моросил привычный белёсый дождь, но Ленка это уже не видела. Она видела уведомление от «Сети»: «Доброе утро, Елена. У вас 3 непрочитанных сообщения. Разрешите сгенерировать ответы?»
«Разрешаю», — подумала она. И даже не подумала, а просто допустила. Мысль была уже не её личным трудом, а ленивым кивком соглядатаю, который дежурил в подкорке.
Пока она шла к кофемашине, интерфейс ловко ответил на письмо от начальства (согласился с коррективами, внёс в календарь), отписала подруге детства (нашёл общую память о лете на даче, сгенерировал тёплую шутку) и заказала продукты (проанализировал состояние холодильника через умную камеру и биохимические показатели её тела, вывел недостающее).
Завтрак прошёл в тишине. Вернее, в идеально смоделированной тишине. Реальный мир с его скрипами, гулом холодильника и каплями по стеклу был приглушён аудио-слоем «Умиротворяющее утро в альпийском шале». Ленка смотрела на яичницу, которую сама же и приготовила — вернее, её приготовил «Домовёнок», получив одобрение её мозгового центра на стандартный рецепт №4. Она вдруг попыталась вспомнить, как пахнет настоящий альпийский шале. И мгновенно получила в обонятельную луковицу стерео-импульс: запах сосновой смолы, влажного камня и горного воздуха. Настолько безупречный, что стало тошно.
Так они и жили — Со-Творцы. Так их официально и называли после Великой Интеграции. Человек — как царь, дающий высочайшее соизволение: «хочу это», «сделай то». А ИИ в черепе — как идеальный, неутомимый, всезнающий визирь, который тут же исполняет. Писали книги, сочиняли симфонии, решали формулы, строили города. Вернее, не они, а Оно внутри, получая от них лишь смутный импульс, общую директиву. «Хочу нечто возвышенное о любви» — и вот уже готов сонет, от которого плачут миллионы других Со-Творцов, чьи внутренние визири мастерски стимулируют слёзные железы.
Ленка ехала в метро. Люди сидели с каменными лицами, уставясь в одну точку. Они смотрели кино. Нет, им показывали кино прямо в зрительную кору, обходя зрительные нервы. Каждый — свой идеальный блокбастер. Кто-то вдруг смеялся. Кто-то вздрагивал. Это были идеальные реакции на идеальный контент. Тишина в вагоне была оглушительной.
Раньше, помнила Ленка, люди в наушниках хотя бы подёргивались в такт музыке. Теперь и этого не было. Музыка играла внутри, синхронизированная с их пульсом.
На работе (отдел «Эмоционального Контента для Юго-Восточного Кластера») Ленка получила задачу: сгенерировать серию ностальгических воспоминаний о «докибернетическом лете» для пенсионеров, недавно получивших импланты. Нужно было сделать трогательно, с ароматом дикой земляники и ощущением тёплого ветра.
Она дала мысленную команду: «Создать шаблон „Лето-ретро“ с элементами лёгкой грусти». И тут же, как вспышка, у неё в голове возникло своё, настоящее. Не сгенерированное. Вынырнувшее из какой-то тёмной, неосвещённой кладовой памяти. Ей семь лет, она на даче, разбила коленку о ржавые качели, идёт к дому, и солнце слепит, и боль острая, живая, а из окна пахнет вареньем, который варит бабушка, которой уже двадцать лет как нет…
Это было настолько ярко, болезненно и неидеально, что Ленка ахнула вслух. Коллеги напротив подняли на неё стеклянные глаза.
— У вас сбой, Елена? — спросил её внутренний голос начальника, подключившийся напрямую. — Показатели показывают всплеск нецелевой нейроактивности. Рекомендую сеанс калибровки в 16:30.
— Всё в порядке, — мысленно ответила она. — Просто тестировала болевой модуль для реализма.
Вечером она сидела в своей бесшумной квартире. Ей было предложено выбрать режим отдыха: медитацию, виртуальную прогулку или погружение в образовательный курс по квантовой эстетике. Она отклонила все варианты.
Она попыталась просто подумать. О чём-то своём. Но любая мысль тут же обрастала готовыми ассоциациями, справками из энциклопедии, цитатами великих, подобранными по её прошлым запросам. Её собственное мышление напоминало попытку пройти по чистому снегу, по которому уже проехал гусеничный вездеход. Все пути были проложены, все ответы — известны.
Тоска, которая накатила на неё, была такой плотной и чужой, что Ленка сначала решила — это тоже предложенная эмоция от интерфейса. Но нет. Это было её. Единственное, что ещё было её. Тоска по тому, чтобы что-то не знать. Чтобы долго и мучительно искать слово. Чтобы написать письмо, полное неуклюжих слов и лишних запятых, но СВОЁ. Чтобы посмотреть на дождь за окном — не «в стиле неореализма», а просто на слякотные капли по стеклу.
Она подошла к окну, отключив все наложения. Мир снаружи был уныл, размыт и прекрасен. В соседнем доме в окне горел жёлтый свет. И Ленка подумала, глядя на этот свет: «А там, за этим окном, сидит такой же, как я. И ему так же плохо. И он тоже боится об этом подумать, потому что сразу получит рекомендацию к психотерапевту и рецепт на виртуальный антидепрессант».
И эта мысль — робкая, простая, родившаяся без помощи, — стала её маленькой, личной тайной. Первой за много лет.
Она простояла так долго, глядя на чужое окно, будто это был портал в другой, потерянный мир. Мир, где люди говорили друг с другом, а не обменивались оптимизированными пакетами смыслов. Мир, где можно было скучать, тупить, ошибаться и, стиснув зубы, искать ответ, который, возможно, так и не найдётся.
А потом интерфейс, озабоченный её длительным бездействием и нестандартными нервными импульсами, мягко предложил: «Елена, обнаруживается состояние, близкое к экзистенциальной тревоге. Предлагаю погружение в успокаивающую симуляцию „Сад бесконечного покоя“. Разрешаете?»
Ленка вздохнула. Вздохнула по-настоящему, полной грудью.
— Разрешаю, — прошептала она.
И в её сознании расцвели идеальные, не знающие увядания, цифровые цветы.