В том уральском городке алюминиевый завод начали строить ещё до войны — по дальновидному замыслу сверху. И оказалось, предусмотрительно: в лихую военную пору он один будет держать фронт «крылатого металла» против двадцати европейских заводов.
На стройке трудилось тысяч тридцать народу. Трудно даже представить этот человеческий муравейник. Казённого жилья не хватало, и люди рыли себе землянки по склонам оврагов. Возле каждой старались разбить огородик, а самые хозяйственные заводили коз или кур. Стояла тёплая, золотая осень. Смешанный лес вокруг пестрел: среди тёмной зелени сосен ярко полыхали жёлтые берёзы и багряные осины. Лиственницы осыпали свою нежную хвою, устилая тропинки медным ковром.
Дусе было шестнадцать. Она шла домой налегке — тяжёлая сумка, доверху набитая утром, теперь пустовала. День клонился к вечеру. Работать почтальоном ей нравилось куда больше, чем возить на подводе кирпичи на той же стройке, куда она, деревенская, устроилась ещё в тринадцать.
Войдя в землянку, она сразу погрузила руки в таз с горячей водой — мать уже приготовила, почерпнув из вечно тёплого чугунка на печке. Дуся долго отмывала пальцы: едкая чёрная краска от газет въедалась в кожу.
— Мам, я тут по дороге историю видела, — оживилась девчонка, вспомнив.
— Шо це таке? — отозвалась мать на своём украинском наречии.
— Молодая цыганка из дома выбежала, а в руках у неё маленький бочонок, с топлёным маслом, похоже. Мужики с работы как раз шли, увидали — и за ней. Почти догнали.
Дуся на мгновение замолчала для важности.
— А она, не будь дурой, запустила в тот бочонок руку, зачерпнула, да и помазала себе… ну, под юбками. И обратно в бочонок эту пригоршню положила. Мужики увидели, плюнули с омерзением и бросили её догонять.
— Ось це так! — ахнула мать, широко раскрыв глаза.
В дверь ввалился отец — подобно усталому доброму медведю. Он был высок, широкоплеч, с руками-лопатами, и рядом с его миниатюрной женой казался великаном. Работая на разных подсобных, он выматывался за день, да и возраст уже давал о себе знать.
Мать поставила на стол миску с пельменями — крошечными, аккуратными, с капустой. Они источали согревающий душу запах. Мать не работала на стройке, вела их нехитрое хозяйство.
После ужина, перемывая посуду, Дуся робко обратилась к отцу:
— Тятя, у меня опять подмётка отстаёт. Я так всё время запинаюсь… Может, глянешь?
— Да на тебе, Дуня, обувь словно на огне горит! — отец притворно возмутился, но в глазах мелькнула усталая усмешка. — Нюрка куда бережливее!
— Ну, дорога-то вся в булыжнике, да и хожу я не мало, — оправдывалась дочь.
Общественного транспорта не было вовсе, и все расстояния в ту пору мерились крепостью подмёток.
Назавтра Дуся шла с тяжёлой сумкой, уже не спотыкаясь — отец за вечер надраил и подновил её сапожки. Кирза, конечно, была бы куда прочнее, но до войны её для обуви ещё не применяли.
Жили они скудно, почти по-нищенски. И лишь они сами знали, что до поры в самом дальнем углу, за печью, припрятано золото — червонцы, скопленные ещё в сибирскую пору, от продажи излишков со своего хозяйства. Так им этим золотом никогда и не довелось воспользоваться. Отец умер ещё в войну, нестарым. Мать пережила его на два десятка лет, храня свою «кубышку» как последнюю связь с прошлой, прочной жизнью. Потом всё досталось старшей дочери Нюрке, что замуж так и не вышла, прожив с матерью. Уже на пенсии Нюрка быстро обзавелась собственным домом и… мужем. Тот пришёл к ней в стоптанных кирзачах и вытертом ватнике, а когда они расстались, отбыл в новом пальто и шляпе. Но это уже другая история. Вернёмся к Дусе.
Вдруг из-за угла барака навстречу нашей почтальонше вышла Маняша. Она шла, рассеянно бормоча что-то себе под нос, её пышные кудри были распущены по плечам, а ноги путались в длинной, когда-то добротной, а теперь истёртой юбке. Девушка была откровенной красавицей, и лишь взгляд её светлых, почти прозрачных серых глаз портил впечатление — он был устремлён куда-то внутрь себя или сквозь человека, и в нём не было ничего живого.
При виде Маняши у Дуси всегда сжималось сердце и портилось настроение. Её история была известной и оттого особенно страшной печалью. Маняша была из «лишёнок» — дочерей раскулаченных и сосланных родителей. Её, сироту, использовали в бытовках десятники и прорабы для своих утех. Девушка не вынесла, разум её не выдержал тяжести. Девочку, которую она родила, забрала бездетная пара. С тех пор Маняша бродила по посёлку, неприкаянная тень, живое напоминание о жестокой цене этой грандиозной стройки.
До войны, которая сметёт и перевернёт всё, оставалось семь лет.
***