Жизнь Миланы остановилась в ритуальном зале. Она стояла, отказываясь верить в происходящее, словно всё это был страшный сон, от которого невозможно проснуться. Перед её глазами, застилаемыми пеленой слёз, двигались силуэты, и одним из них был Игорь, брат её мужа. Он приблизился к гробу, поправил на руке Григория массивные золотые часы на широком браслете, затем бережно приподнял свисавшие концы покрывала и аккуратно уложил их на тело покойного. Его движения были чёткими и какими-то отстранёнными. Потом он лишь коротко кивнул работникам, и те накрыли гроб тяжёлой крышкой. В гробовой, давящей тишине щелчки замков прозвучали для Миланы оглушительно, словно выстрелы. Она невольно вскрикнула, и в ту же секунду по залу полились первые тягучие, скорбные аккорды похоронного марша Шопена.
Всё вокруг поплыло и закружилось. Ноги стали ватными, и она начала оседать на пол. Её тут же подхватили чьи-то крепкие руки. Кто-то поднёс к её губам бутылочку с водой, и через несколько мгновений она, всё ещё опираясь на плечо одного из присутствующих, медленно двигалась за гробом, увозившим тело мужа. В голове, отказывающейся воспринимать реальность, стучала одна-единственная, навязчивая мысль: этого не может быть. Это неправда. Гриша жив. И память, вопреки её воле, резко и болезненно отбросила её на три дня назад, в тот самый день, когда всё и рухнуло.
Тогда она, тридцатидвухлетний технолог молочного комбината, спокойно обходила цеха. Звонок с незнакомого номера прозвучал как сигнал тревоги.
— Волкова Милана Владимировна? — спросил в трубке ровный женский голос.
— Да, я, — ответила Милана, и в груди у неё тут же похолодело. — Что такое?
— Волков Григорий Викторович. Он вам кем приходится?
— Мужем. Вы кто? — её собственный голос начал дрожать.
— Фельдшер скорой. Вам нужно без промедления приехать в городскую больницу.
— Скажите, что случилось! — голос её сорвался на крик.
— Ваш муж попал в аварию. Приезжайте. Быстрее.
Дорогу до больницы она потом не вспоминала. Ворвавшись в приёмный покой, она хватала за руки медработников, выкрикивая имя мужа. Дежурный врач и медсестра молча переглянулись, и этот взгляд был страшнее любых слов.
— Мы ничего не смогли сделать, — тихо произнёс врач. — Ваш супруг скончался по пути. Травмы не оставили шансов.
Она опустилась на кушетку, бормоча что-то про командировку и завтрашнее возвращение. Появившиеся полицейские лишь подтвердили кошмар. Следователь с сочувственным лицом объяснил: Григорий завершил дела раньше срока, возвращался один за рулём, на скользкой дороге машину вынесло с моста. Для оформления бумаг требовалось опознание.
Морг. Холодный стол. То, что на нём лежало, не было похоже на человека, тем более на её Григория. Лицо превратилось в ужасную маску, одежда висела кровавыми лохмотьями. И лишь золотые часы на запястье блестели с вызывающей, нелепой яркостью. Этот блеск переломил её. Из горла вырвался нечеловеческий, протяжный вой. Потом был укол, возвращающий способность мыслить, и вопросы следователя, звучавшие как издевательство.
— Вы можете подтвердить личность?
— Это мой муж. Григорий Волков.
— По каким признакам?
— Часы. Я подарила их ему. Они уникальные, с клеймом производителя. Он никогда их не снимал.
Следователь подошёл, снял часы с руки покойного, повертел в пальцах и водрузил обратно.
— Удивительно, — равнодушно заметил он. — Хозяина нет, а механизм работает исправно.
— Будем проводить вскрытие? — спросил патологоанатом.
Следователь, изучавший бумаги, кивнул, не глядя:
— Да.
— Нет! — крик вырвался у Миланы прежде, чем она успела подумать. — Умоляю, не надо. Он и так настрадался.
Врач вопросительно посмотрел на следователя. Тот пожал плечами.
— Признаков криминала не вижу. Пусть гражданка подпишет бумаги.
С того момента мир раскололся на «до» и «после». Организацию похорон взял на себя Игорь. Это он предложил провести прощание в ритуальном зале и хоронить в закрытом гробу.
— Не нужно, Милана, — убеждал он её тихим, разумным голосом. — Пусть люди запомнят Григория таким, каким он был. Сплетен и пересудов будет меньше.
Убитая горем вдова не спорила. Она любила мужа безумно, слепо. За восемь лет брака детей у них так и не появилось — Григорий, успешный менеджер логистической компании, был поглощён карьерой и считал, что в тридцать пять думать о потомстве ещё рано. Для неё он оставался самым лучшим, умным, красивым. Пусть таким он и останется в памяти всех.
После похорон Милана стала приходить на кладбище каждый день. Привозила свежие цветы, подолгу сидела у мраморного камня, разговаривая с мужем. Старшая сестра Галина её отчитывала.
— Нельзя так себя изводить, — говорила она, хмурясь. — Не положено так часто ходить, тревожить покойного. Для этого есть специальные дни.
— Я понимаю, Галочка, но ничего не могу с собой поделать, — оправдывалась Милана. — Поговорю с ним, и на душе будто легче становится, будто мы повидались. Нет, это не то. Мне нужно убедиться, что у него там всё хорошо.
— Что за чушь! — сердилась Галина. — Поговорить можно и с фотографией дома.
Галина смотрела на сестру с жалостью и тревогой. Боль утраты была понятна, но такое навязчивое поведение пугало.
— Смотри, как бы тебе не пришлось обратиться к врачу, — предостерегала она. — Гришу жалко, хороший был человек, но жизнь продолжается. Помнить — это одно, а жить прошлым и пытаться сохранить всё, как было, — прямой путь к серьёзным проблемам.
Милана кивала, но продолжала ходить на кладбище. А через пару недель начала замечать странности. Сначала показалось, что трава вокруг могилы сильно примята, будто здесь недавно стояло несколько человек. Потом она с удивлением обнаружила, что кто-то переставил вазы с цветами, повернув их так, что фотография Григория на памятнике оказалась почти скрыта. Она поправила их, но мысль не давала покоя: она точно помнила, как расставляла всё вчера.
Настоящая паника нахлынула, когда она увидела на гранитном бордюре у могилы несколько окурков сигарет Macintosh — тех самых, дорогих, что предпочитал её муж. Следующего дня она ждала с тревожным чувством. И окурки снова были там. Теперь панику сменила холодная, сосредоточенная решимость. Кто-то специально приходил сюда. Кто-то из того же круга, что и Григорий — эти сигареты могли себе позволить немногие. И этот кто-то выказывал своё непочтение намеренно.
— Я выясню, кто это, — тихо пообещала она фотографии на памятнике. — Обязательно выясню, что ему от тебя нужно.
В ближайшем супермаркете она купила маленькую видеокамеру с ночной съёмкой. Продавец объяснил, как лучше её установить и настроить передачу на телефон. Взяв отгул на работе, она на такси помчалась на кладбище. Камера была закреплена на оградке так, чтобы в объектив попадала вся могила, калитка и подход к ней. Проверив связь, она уехала. Весь день её отвлекали дела, и только вечером дома она смогла проверить запись. Первый день ничего не показал. Но на записи со второго дня, уже в вечерних сумерках, у могилы появился силуэт мужчины в объёмной куртке с большим капюшоном. Он неподвижно стоял, курил, его лицо невозможно было разглядеть.
Странно, — прошептала Милана, перематывая короткий ролик снова и снова. — Зачем приходить тайком и так поздно?
Утром она отправилась в отдел автоматизации на комбинате, к молодому программисту Василию, про которого шла слава, что он родился с клавиатурой в руках.
— Вась, помоги, пожалуйста, — попросила она, показывая запись на телефоне. — Можно ли улучшить качество, осветлить? Нужно разглядеть лицо.
Василий, не задавая лишних вопросов, усадил её рядом и принялся быстро работать.
— Увы, — разочарованно протянул он через пару минут, отодвигаясь от монитора. — Похоже, человек специально подобрал одежду, чтобы его не узнали. Капюшон глубокий, лицо в тени. Единственное, что можно рассмотреть более-менее отчётливо — это его рука, когда он подносит сигарету ко рту.
Он щёлкнул мышью, и на экране замер увеличенный кадр: кисть в чёрной перчатке, зажатая между пальцами тонкая сигарета с тёмным фильтром. Милана пригляделась, и сердце её ёкнуло. На мизинце виднелся массивный перстень с тёмным, почти чёрным камнем. Она видела такой перстень. Много раз. Его носил Игорь. А потом её взгляд скользнул на запястье, и дыхание перехватило. В жёлтом свете фонаря на той же руке блестели массивные, до боли знакомые золотые часы.
*Те самые…* — пронеслось в голове, и она невольно вскрикнула, зажав ладонью рот.
— Не может быть… Этого просто не может быть! Что-то не так, — её голос звучал сдавленно, больше для себя самой.
Лицо Василия выражало искреннюю тревогу и полное недоумение. Видя его растерянный взгляд, Милана зашептала, больше для себя:
— Я не знаю… Пока я ещё ничего не понимаю. Спасибо тебе большое за помощь.
Покинув кабинет, она медленно побрела по длинному коридору, не замечая окружающих. Мысли путались, пытаясь найти хоть какое-то логичное объяснение. В этот день работать не получалось абсолютно — всё выпадало из рук, цифры в отчётах расплывались перед глазами. Мысленно она вновь и вновь возвращалась в ритуальный зал. Вот она подходит к гробу, её пальцы скользят по холодной руке Григория, задевая тяжёлые, плетёные звенья браслета. Потом подходит Игорь. Он поправляет эти самые часы, аккуратно накрывает брата покрывалом, стоит минуту в молчании. Затем крышка закрывается навсегда. Часы оставались на руке мужа. Она помнила это с жуткой, фотографической чёткостью. Как же они тогда оказались на руке неизвестного в кадре?
Мысль о простом совпадении она даже не допускала. Она не могла бы объяснить это логически, но внутренне, с непреложной уверенностью знала — это те самые часы. Её подарок. Измотав себя бесконечным круговоротом одних и тех же вопросов, Милана поняла, что больше не может оставаться наедине со своими догадками. Нужно было говорить с кем-то, выговориться. И она решила поехать к свекрови, Марии Егоровне.
Она отдавала себе отчёт, что Мария Егоровна с её властным, сложным характером — не самый сочувствующий собеседник. Свекровь никогда не скрывала, что считала её недостаточно хорошей партией для своего успешного сына. Но это была мать Григория. Судьба сына должна была быть ей небезразлична. Уже подъезжая к дому, Милана спохватилась, что забыла позвонить и предупредить о визите. Она досадливо нахмурилась, но затем махнула на это рукой. *В конце концов, я же не на праздник иду. У меня серьёзный повод*, — попыталась успокоить себя женщина.
— Вы не будете против, если я вас высажу здесь? — обернулся таксист. — Впереди грузовая «газель» улицу перегородила, можем надолго встать.
Милана выглянула в окно. Действительно, у тротуара стоял небольшой грузовичок, откуда двое мужчин выгружали объёмные картонные коробки.
— Ничего страшного, тут уже совсем близко, — согласилась она, расплатилась и вышла.
Дом свекрови, добротный, кирпичный, стоял в глубине ухоженного сада в одном из старых спальных районов. Дорожка от калитки до крыльца всегда была усыпана цветами. Открыв калитку, Милана, как всегда, подумала: зачем ей ещё и дача, если здесь столько места? Она потянула за ручку входной двери — та поддалась легко, беззвучно, и она вошла в просторный, прохладный коридор.
Из гостиной доносился приглушённый голос. *По телефону разговаривает*, — догадалась Милана. *Ладно, подожду, пока закончит*. Она принялась расстёгивать сапоги и вдруг замерла на месте. Спокойный, ровный голос свекрови внезапно сорвался на резкий, почти истеричный крик.
— Ты мне что обещал? Никто ничего не узнает! Ну почему ты такой неосторожный? Если она догадается, мы всё потеряем! Я тебя сколько раз предупреждала — с ней всегда нужно быть начеку! Моя невестка не такая простая, как кажется. Я сама на ней обжигалась не раз! Я тебе повторяю — она ничего никогда не делает просто так!
Забыв о первоначальном намерении поговорить, Милана, затаив дыхание, бесшумно отступила назад. Она выскользнула из дома, прикрыла за собой дверь и, почти не помня себя, устремилась к калитке, оглядываясь через плечо.
"Кажется, не заметила", — с облегчением подумала она, когда оказалась на улице. Но почти сразу же облегчение сменилось леденящей душу тревогой. Речь шла о ней. С кем говорила свекровь? Что такого она не должна узнать? Вопросов было множество, а ответов — ни одного. Стало окончательно ясно: Мария Егоровна что-то скрывает. И судя по её панике, что-то очень серьёзное.
Продолжение :