Кабинет Северова я знала наизусть. Пятнадцать лет – каждую неделю сюда, с отчётами. Кожаный диван слева, панорамное окно с видом на Москву-реку, массивный стол из тёмного дерева. Картина на стене – какой-то современный художник, абстракция в серых тонах. Северов говорил, что она стоит как квартира в спальном районе. Я ему верила.
И он за этим столом – Виктор Александрович Северов, владелец «ГрадСтроя», человек, которого боялись все. Ему было под шестьдесят, но выглядел моложе – спортзал, солярий, дорогой костюм. Запонки золотые, часы швейцарские. Весь такой успешный, уверенный, неприкосновенный.
Я тоже боялась. Но привыкла.
– Присаживайся, Тамара Сергеевна.
Голос у него был особенный – низкий, с хрипотцой. Он использовал его как оружие. Замедлял речь перед главным, делал паузу, давал тишине повиснуть. И только потом бил.
Я села на край стула. Спина прямая, руки на коленях – поза примерной ученицы. Папка с квартальным отчётом лежала передо мной. Я готовила его три дня – сверяла цифры, перепроверяла расчёты. Всё сходилось. Все цифры были чистыми. Насколько вообще могли быть чистыми цифры в этой компании.
За окном октябрь хмурился серым небом. Москва-река внизу казалась свинцовой. Я ждала.
Северов смотрел в это окно. Молчал. Потом повернулся.
И я увидела его руки.
Он хрустнул костяшками пальцев – резкий сухой звук, похожий на треск сухой ветки. Я вздрогнула. Он всегда так делал перед важным решением. Странно, что я запомнила эту привычку. Странно, что она казалась мне знакомой ещё до того, как я её осознала. Словно что-то внутри меня узнавало этот звук – но я не понимала, откуда.
Не важно. Важно то, что он скажет.
– Компания переживает непростые времена, – начал он. Голос ровный, деловой. – Рынок падает. Заказов меньше. Приходится оптимизировать расходы. Сокращать издержки. Ты понимаешь.
Я кивнула. Понимала. За последний год уволили двадцать человек. Прораба Михалыча, который работал здесь с основания. Лену из бухгалтерии – ей до пенсии оставалось три года. Водителя Сашу, у которого трое детей. Все они были «издержками». Все они исчезли.
Бухгалтерия пока держалась. Мы были нужны – кто-то должен считать деньги, даже если их становится меньше.
– Твоя должность упраздняется, – сказал Северов.
Слова дошли не сразу. Я смотрела на него и не понимала. Услышала – но не поняла. Как будто он говорил на другом языке.
– Что? – переспросила я.
– Главный бухгалтер больше не нужен. Передаём всё на аутсорс. Внешняя фирма, ежемесячная оплата. Дешевле.
Дешевле. Это слово ударило больнее всего. Я не стоила своих денег. Я была слишком дорогой. Меня можно было заменить – фирмой, программой, кем угодно.
Столько лет. Столько лет я приходила сюда каждый день. В жару и в мороз, в дождь и в снег. Когда Настя болела – всё равно приходила, потому что квартальный отчёт не ждёт. Когда мама лежала в больнице – всё равно сидела за этими цифрами до ночи. Вела документацию, закрывала отчётность, разбиралась с налоговой. Знала каждую цифру, каждый договор, каждую схему.
Знала слишком много.
– Но я знаю всю финансовую историю компании, – сказала я. Голос прозвучал тихо. Почти жалко. Я сама себе показалась жалкой – сижу тут, пытаюсь торговаться, хотя всё уже решено.
Северов усмехнулся. Уголок губ дёрнулся вверх – не улыбка, а что-то холодное, презрительное.
– Именно поэтому.
Он встал из-за стола. Движения плавные, уверенные – как у хищника, который знает, что жертва никуда не денется. Подошёл ближе. Навис надо мной – высокий, загорелый, пахнущий дорогим одеколоном. Запонки на манжетах блеснули золотом. Они стоили больше моей месячной зарплаты. Я это знала точно – однажды видела чек.
– Ты слишком много знаешь, Тамара, – сказал он. Голос стал тише, почти интимным. – Но ты – серая мышь.
Я подняла глаза. Встретила его взгляд. Он смотрел на меня сверху вниз – буквально и фигурально.
– Что?
– Серая мышь, – повторил он, словно пробуя слова на вкус. – Ты никогда ничего не сделаешь. Всё это время ты молчала – и дальше будешь молчать. Потому что ты никто. Ты мебель. Ты даже не человек – ты функция. Функция, которая больше не нужна.
В горле встал комок. Я хотела что-то ответить – что-то резкое, достойное, хоть что-нибудь. Но слова не шли. Они застряли где-то внутри, вместе с обидой, и страхом, и злостью, которую я не могла выпустить.
Серая мышь.
Так меня ещё никто не называл. Хотя, если честно, я сама так о себе думала. Иногда. В плохие дни.
– Охрана проводит тебя, – сказал Северов и вернулся к столу. Сел в своё кресло, взял какие-то бумаги. Я для него уже не существовала. – Собери вещи. У тебя двадцать минут.
Двадцать минут. Чтобы собрать то, что осталось от моей жизни здесь.
***
Они стояли у двери – два человека в чёрных костюмах. Охранники. Молодые, безликие. Смотрели сквозь меня, словно я была прозрачной.
Я вышла из кабинета. Ноги несли сами, я не чувствовала пола. Как во сне – когда идёшь, но не понимаешь куда, и всё вокруг размытое.
Коридор. Серый ковролин, белые стены, люминесцентные лампы. Этот коридор я проходила тысячи раз. Знала каждую дверь, каждый поворот. Направо – кабинет юристов. Налево – отдел кадров. Прямо – бухгалтерия. Мой отдел. Моя территория.
Я шла, и все отводили глаза.
Наташа из отдела кадров – мы вместе обедали каждый вторник. Она увидела меня, побледнела и уткнулась в монитор. Даже не кивнула. Серёжа из IT – он чинил мой компьютер, когда тот зависал, и всегда шутил про «бухгалтерские вирусы». Он прошёл мимо, глядя в телефон, хотя я точно видела – экран был погашен. Маша-секретарь – я дарила ей конфеты на день рождения, помогала с отчётами, когда она не справлялась. Она отвернулась к окну.
Никто не посмотрел.
Никто не сказал ни слова.
Как будто я была заразной. Как будто увольнение – это болезнь, которой можно подхватить, если подойти слишком близко.
Или они просто боялись. Боялись, что следующими будут они. Боялись Северова. Боялись оказаться на моём месте.
Я их понимала. Я бы тоже боялась.
Мой стол был таким, каким я его оставила утром. Фотография Насти в рамке – ей там двадцать, она улыбается, волосы развеваются на ветру. Мы тогда ездили в Суздаль на выходные, просто так, без повода. Хороший был день. Счастливый.
Кактус в маленьком горшке. Он жил на моём столе восемь лет. Начался с крошечного отростка – Лена из закупок принесла, сказала: «Поставь, он неприхотливый». Теперь он вырос, выпустил два боковых побега. Я разговаривала с ним иногда, когда оставалась одна после работы. Глупо, но мне казалось, он слушает.
Кружка с надписью «Лучшая мама». Настя подарила на День матери, когда ей было двенадцать. Тогда она ещё верила, что я – лучшая. Может, до сих пор верит. Хотя какая я лучшая – одинокая, уволенная, никому не нужная.
Я собрала всё это в картонную коробку. Добавила степлер – он был мой, из дома. Записную книжку с контактами. Шарф, который забыла на спинке стула ещё в марте.
Охранники ждали у двери. Один смотрел на часы.
– Быстрее, пожалуйста, – сказал второй. Вежливо, но твёрдо. Как говорят с теми, кого выводят.
Я взяла коробку. Она была лёгкой. Наверное, килограмма три, не больше. Вся моя жизнь здесь – и уместилась в одну картонную коробку.
Девочки из бухгалтерии сидели за своими столами. Оля, Марина, Светка. Мы работали вместе годами. Вместе пили чай в обед, вместе жаловались на задержку зарплаты, вместе отмечали дни рождения – скидывались по триста рублей, покупали торт и шампанское.
Ни одна не подняла глаз.
Я вышла.
Лифт ехал вниз целую вечность. Шестнадцатый этаж, пятнадцатый, четырнадцатый. Цифры мелькали на табло, я смотрела на них и не видела. В зеркальных дверях отражалась женщина – за пятьдесят, в офисной блузке, с картонной коробкой в руках. Плечи опущены вперёд – годы работы за столом, над бумагами. Пальцы длинные, сухие, с потемневшими подушечками указательного и среднего – следы тысяч исписанных шариковых ручек.
Серая мышь.
Я отвела взгляд.
На первом этаже охранник на ресепшене кивнул мне. Безразлично, дежурно. Он видел таких каждую неделю. Люди приходят и уходят. Одних берут на работу, других выбрасывают. Конвейер.
На улице было холодно. Октябрь, ветер с реки. Небо серое, низкое, давящее. Я стояла у входа в бизнес-центр – стеклянные двери, мраморные ступени, логотип «ГрадСтроя» над головой – и не знала, куда идти.
Домой. Надо ехать домой.
Но ноги не слушались.
***
Квартира встретила меня тишиной.
Двухкомнатная, в панельном доме, район Новогиреево. Типовая планировка – прихожая, кухня, комната побольше, комната поменьше. Обои в цветочек, ещё мамины. Линолеум на полу, кое-где протёртый до дыр. Мебель старая, но крепкая – шкаф, диван, стол. Всё это было со мной много лет. Всё это было – моё.
Однушка досталась от мамы. Крошечная, тесная, но своя. Когда Насте исполнилось десять, я разменяла её на эту двушку. Чтобы у дочери была своя комната. Чтобы она могла закрыть дверь и побыть одна, когда захочет. Чтобы у неё было место для уроков, для подружек, для секретов.
Теперь Настя жила отдельно. Снимала студию в новостройке где-то на Некрасовке. Работала маркетологом в рекламном агентстве, получала неплохо, не брала у меня денег из принципа. «Мама, я сама». Взрослая. Самостоятельная. Упрямая – в меня.
Моя дочь.
Я поставила коробку на пол в прихожей. Сняла пальто. Повесила на крючок. Всё машинально, на автомате.
На подоконнике в гостиной стояли фиалки. Три горшка, глиняные, старые. Листья чуть поникли – требовали полива. Я полила их, глядя в окно. Двор, детская площадка, припаркованные машины. Обычный вид. Обычный день.
Фиолетовые цветы в глиняных горшках. Мама их выращивала. Она любила фиалки – говорила, что они неприхотливые, как она сама. Когда мама умерла, я забрала цветы к себе. Боялась, что они погибнут без неё. Но они выжили. И я выжила.
Теперь я за ними ухаживала. Поливала, подкармливала, пересаживала. Они были последним, что осталось от мамы. Не считая меня самой.
Потом я села на диван.
И заплакала.
Слёзы шли долго – горькие, тяжёлые, солёные на губах. Я плакала, как не плакала много лет. Не красиво, не тихо – по-настоящему, некрасиво, с всхлипами и сопением. Подушка промокла. В носу распухло. Глаза защипало.
Я плакала о том, что потеряла работу.
О том, что меня унизили.
О том, что никто – никто! – не заступился, не попрощался, не сказал хотя бы «держись».
Я плакала о Насте, которая пошла в школу и её дразнили «безотцовщиной». О маме, которая умерла пять лет назад, и я до сих пор иногда набирала её номер, а потом вспоминала. О жизни, которая оказалась не тем, о чём я мечтала в двадцать лет.
Серая мышь.
Так он сказал. Серая мышь.
А потом слёзы кончились. Просто закончились – как вода в кране, когда её отключают. Глаза были сухими и болели. Горло саднило.
И пришла злость.
Она поднялась откуда-то из живота – горячая, тяжёлая, незнакомая. Я редко злилась. Всю жизнь старалась быть хорошей – хорошей дочерью, хорошей матерью, хорошим работником. Не высовываться. Не спорить. Не конфликтовать.
Серая мышь.
Да. Именно такой я и была. Всю жизнь.
Но сейчас что-то изменилось.
Я встала с дивана. Вытерла лицо полотенцем. Посмотрела на своё отражение в зеркале на стене. Глаза красные, опухшие. Тушь размазана – я выглядела как панда. Нос распух.
Но внутри – что-то другое. Что-то новое.
Ты слишком много знаешь, Тамара.
Да. Знаю. Много знаю.
Ты никогда ничего не сделаешь.
Посмотрим.
***
Кладовка была маленькой – метр на полтора, не больше. Узкая дверь, тусклая лампочка под потолком. Полки со старыми вещами: коробки с ёлочными игрушками, ещё советскими, стеклянными. Лыжи, которыми я не пользовалась лет десять – всё собиралась выбросить и не могла. Чемодан с зимними вещами. Банки с вареньем, которое я варила два года назад и так и не съела.
И сейф.
Он стоял в углу, на полу. Старый, советский, тяжёлый – килограммов пятьдесят, не меньше. Зелёная краска облупилась, на боку царапины. Отец купил его ещё в восьмидесятые, когда работал инженером на заводе. Держал там документы, какие-то сбережения, облигации. После его смерти сейф перешёл ко мне.
Я думала его выбросить – кому он нужен, этот железный ящик? Но потом передумала.
Передумала – когда поняла, для чего он может пригодиться.
Давным-давно, почти полжизни назад, я устроилась в «ГрадСтрой». Меня принимал HR – молодой парень в очках, весёлый, разговорчивый. Задавал стандартные вопросы: где работали раньше, почему ушли, какие планы. Я отвечала – честно, спокойно. Мне нужна была работа. Насте было двенадцать, она росла, ей нужно было многое. Деньги, которые я получала на прошлом месте, уже не хватало.
Северов тогда только подписал приказ о моём приёме. Даже не посмотрел на меня – я стояла в приёмной, ждала бумаги, а он прошёл мимо, бросил секретарше «это всё?», поставил подпись и ушёл. Я была просто строчкой в документе. Ещё одной функцией.
Первый год он вообще не замечал моего существования. Я была новенькой, тихой, исполнительной. Делала свою работу, не задавала вопросов, не лезла куда не просят.
А я замечала всё.
Уже через полгода я поняла, что компания работает не совсем чисто. Договоры с фирмами-однодневками – юридические адреса в подвалах, директора-алкоголики с пропиской в деревне. Платежи, которые уходили в никуда – на счета в Прибалтике, на офшоры, на какие-то загадочные «консультационные услуги». Акты выполненных работ на объекты, которых не существовало – я проверяла адреса, там были пустыри. Откаты чиновникам за разрешения на строительство – наличкой, через посредников, без следов.
Я могла уйти. Могла написать заявление и забыть. Сделать вид, что ничего не заметила. Найти другую работу – честную, нормальную.
Но у меня была дочь.
Школа, репетиторы, кружки. Английский, математика, рисование. Потом – институт, платное обучение, общежитие в другом городе не для нас. Деньги нужны были всегда. Деньги, которые «ГрадСтрой» платил исправно и щедро.
И я осталась.
Но начала копировать.
На всякий случай.
Сначала – отдельные документы. Договоры, которые выглядели особенно подозрительно. Я делала копии на рабочем принтере, когда никого не было рядом. Прятала в сумку. Приносила домой.
Потом – платёжки. Акты. Переписку, которую случайно видела на экране чужого компьютера, когда заходила в кабинет директора с отчётом.
Я не знала, зачем это делаю. Страховка, говорила я себе. Если что-то случится. Если меня захотят подставить. Если придётся доказывать, что я – не соучастница, а просто исполнитель. Что я не знала. Что меня заставили. Что у меня не было выбора.
Ложь, конечно. Я всё знала. И выбор был всегда.
Но папка росла. Год за годом. Документ за документом.
Я набрала код на сейфе. Четыре цифры – год рождения Насти. Простой код, легко запомнить. И никто, кроме меня, его не знает.
Дверца открылась с тяжёлым скрипом – петли давно не смазывали.
Внутри лежала папка.
Толстая, из плотного картона, коричневая. На обложке – надпись чёрным маркером, мой почерк, чуть угловатый:
«На крайний случай».
Я достала её. Тяжёлая – наверное, килограмма два бумаги. Всё, что я собирала эти годы. Всё, что знала о Северове и его схемах.
Копии договоров с фирмами-однодневками. Платёжки на счета в Прибалтике – с номерами, датами, суммами. Акты приёмки на объекты, которых никогда не было – с адресами, которые я проверяла, с фотографиями пустырей, которые делала на телефон. Расписки – неофициальные, но с подписями чиновников, которых узнала бы любая прокуратура. Переписка с посредниками – распечатки писем, скриншоты. Всё.
С этим можно было уничтожить его.
Закрыть компанию. Посадить на много лет. Отобрать всё, что он нажил.
Я села на пол прямо в кладовке, прислонилась спиной к холодной стене. Папка лежала у меня на коленях.
Серая мышь.
Я провела пальцем по надписи. Буквы чуть выпуклые – маркер был толстым.
Ты никогда ничего не сделаешь.
А что я могу сделать? Пойти в полицию? Там у него связи – я слышала разговоры, видела имена в документах. В налоговую? Они уже проверяли «ГрадСтрой» два года назад – ничего не нашли. Потому что не хотели найти. Потому что им заплатили. В прессу? Какой журналист станет слушать уволенную бухгалтершу? Решат, что мщу, что выдумываю, что хочу денег.
Но папка была у меня в руках.
И это что-то значило.
Я вспомнила его лицо. Его усмешку. Его слова – каждое, как пощёчина.
Ты даже не человек – ты функция.
Все эти годы я была мебелью. Терпела. Молчала. Делала вид, что не вижу. Закрывала глаза. Считала чужие деньги и притворялась, что они чистые.
Хватит.
Я не знала, что буду делать с этой папкой. Не знала, куда пойду, кому покажу, как буду доказывать.
Но я знала одно: он ошибся.
Серая мышь – это не приговор.
Это маскировка.
***
Звонок в дверь прозвучал резко – я вздрогнула так, что папка чуть не упала с колен.
Было уже темно. За окном кладовки – ночь. Я не заметила, как прошло время. Сколько я здесь просидела? Час? Два? Три?
Всё ещё на полу, спиной к стене, папка на коленях.
Кто это? Настя? Она обычно предупреждает – звонит, пишет, что заедет. Соседи? Им я не нужна. Никто другой не знает этого адреса.
Почти никто.
Я встала. Ноги затекли – по ним побежали мурашки, колени не сгибались. Пришлось опереться о стену, подождать. Папку взяла с собой. Почему-то не хотела оставлять – словно кто-то мог её забрать, пока меня нет.
Глупо. Но я всё равно взяла.
Звонок повторился. Длинный, настойчивый.
Я вышла из кладовки. Прошла по тёмному коридору – свет не включала, не до того было. Подошла к входной двери.
Посмотрела в глазок.
На площадке стоял мужчина. Лет сорок пять, может, чуть меньше. В сером пиджаке, без галстука. Рубашка под пиджаком светлая, немного мятая – словно он провёл в ней целый день. Лицо усталое, веки тяжёлые – как у человека, который много работает и мало спит. Но взгляд внимательный. Цепкий. Такой взгляд не пропустит ничего.
– Кто там? – спросила я. Голос прозвучал хрипло – я не разговаривала несколько часов.
– Следственный комитет, – ответил он. Голос спокойный, негромкий. Не угрожающий. – Тамара Сергеевна Рязанова?
Сердце дёрнулось. Следственный комитет. Ко мне. В тот самый день.
– Да, – сказала я. – Это я.
– Меня зовут Игорь Петрович Зимин. Мне нужно поговорить с вами. – Он помолчал. – О компании «ГрадСтрой». И о Викторе Северове.
Я стояла, не двигаясь. Рука на замке, папка в другой руке – тяжёлая, как приговор.
Или как спасение.
Он пришёл. Сам пришёл. В тот самый день, когда меня выбросили. Когда я достала папку. Когда решила, что хватит молчать.
Совпадение?
Я не верила в совпадения. Слишком много их было в моей жизни, и ни одно не было случайным.
Или нет?
Может, кто-то написал на «ГрадСтрой». Анонимную жалобу. Может, налоговая наконец заинтересовалась. Может, один из тех, кого Северов выбросил раньше, решил отомстить.
Может, это шанс.
Я посмотрела на папку в своей руке. Коричневый картон, чёрные буквы.
«На крайний случай».
Крайний случай наступил.
Я посмотрела на дверь. Потом снова на папку.
А потом открыла.
Вторая глава (продолжение рассказа):