— Танюша, у тебя на люстре, кажется, мертвая муха прилипла. Или это изюм? — голос Аллы Фёдоровны звучал с той приторной заботливостью, с какой обычно сообщают о неизлечимом диагнозе.
Я даже не обернулась от плиты, где шкворчали котлеты. Свекровь, как всегда, материализовалась в прихожей без звонка, воспользовавшись дубликатом ключей, который «случайно» забыл у неё мой муж Володя.
— Это не изюм, Алла Фёдоровна, — спокойно отозвалась я, переворачивая мясо. — Это камера видеонаблюдения за микробами.
Свекровь замерла, не донеся свой знаменитый белый платок до верхней полки шкафа.
— Шутница, — процедила она, но на всякий случай посмотрела на люстру с опаской. — Я же добра желаю. Грязь — это энергетический застой. У Володи от этого карьера не идёт.
— У Володи карьера не идёт, потому что он на складе в «Танчики» играет, а не из-за пыли, — парировала я, выкладывая котлеты на блюдо.
В кухню вплыла Анжела, золовка. Тридцать четыре года, перманентный поиск себя и маникюр длиной с саперную лопатку. Следом шаркал Павел Геннадьевич, свёкр, с важным видом человека, который только что спас мир, хотя всего лишь припарковал служебную «Тойоту».
— Ой, Танька, опять котлеты? — Анжела сморщила нос. — Мы же на правильном питании. Мама говорит, жареное забивает чакры.
— А я думала, чакры забивает зависть и чужой счет в банке, — улыбнулась я, ставя тарелку на стол. — Но если вы на диете, то вода в кране свежая, хлорированная.
Анжела надула губы, но за вилку схватилась первая.
Ужин проходил в привычном формате: «суд присяжных судит браконьера». Я была браконьером, посягнувшим на их драгоценного Володю. Сам Володя, тридцативосьмилетний «мальчик», сидел молча, уткнувшись в телефон, и методично поглощал ужин, стараясь не отсвечивать.
В углу, за маленьким столиком, сидел мой Глеб. Ему тринадцать, он худой, как тростинка, и носит очки с толстыми линзами. Родня мужа его демонстративно не замечала, словно он был предметом мебели, причем неудачно подобранным.
— Кстати, о чистоте, — Алла Фёдоровна демонстративно развернула свой белоснежный платок и провела им по краю стола. Платок остался чистым. Она разочарованно цокнула языком, но тут же нашла новый повод. — Павел Геннадьевич сегодня возил Аркадия Семёновича, того самого писателя-сатирика! Великий человек. Сказал Паше: «Ты, Павел, соль земли русской, народный типаж!».
Свёкр расправил плечи, отчего пуговица на его рубашке жалобно скрипнула.
— Да, Аркадий Семёнович меня ценит. Говорит, я его вдохновляю. Интеллектуал к интеллектуалу тянется, — важно изрек Павел Геннадьевич, поднимая палец вверх. — Сатира — это вам не уколы в задницы ставить, Татьяна. Тут тонкость нужна.
Я отпила чай и внимательно посмотрела на свёкра.
— Павел Геннадьевич, сатира — это высмеивание пороков. Если сатирик вас хвалит, я бы на вашем месте не гордилась, а перечитала Гоголя. Возможно, вы для него — готовый Чичиков, только без брички.
Свёкр поперхнулся хлебом, лицо его побагровело, он замахал руками, пытаясь что-то возразить, но из горла вылетел только сдавленный сип, похожий на гудок сломанного паровоза.
Словно сдувшийся шарик, который мечтал стать дирижаблем.
— Ты, Таня, злая, — вступилась свекровь, хлопая мужа по спине. — Мы к тебе с душой, с предложением, а ты язвишь.
— С каким предложением? — напряглась я. Обычно их предложения стоили мне нервных клеток и содержимого кошелька.
— Квартирный вопрос, — торжественно объявила Анжела, отодвигая пустую тарелку. — Мама нашла вариант. Мы продаем твою «двушку» и мамину «однушку», покупаем большой дом за городом. Будем жить все вместе, на свежем воздухе. Глебу полезно, а то он у тебя бледный, как моль в обмороке.
Я перевела взгляд на Глеба. Сын даже не шелохнулся, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих книгу.
— Анжела, — ласково начала я, — биология учит нас, что симбиоз возможен только тогда, когда оба организма приносят пользу. В нашем случае это будет паразитизм. Вы не работаете, Алла Фёдоровна проверяет пыль, а Володя играет в танки. Кто будет содержать этот «Теремок»? Я?
— Ну зачем так грубо? — обиделась Алла Фёдоровна. — У Володи перспективы. А дом — это родовое гнездо!
— Родовое гнездо у нас уже есть. Это моя квартира, купленная до брака. И гнездиться в ней кукушкам я не позволю.
— Ты эгоистка! — взвизгнула свекровь, и тут начался её коронный номер. — Я вырастила сына, я жизнь положила! А ты... Кстати, о чистоте! Я уверена, что у тебя не только пыль. Ты как хозяйка — ноль. Я вот чувствую грязь кожей!
Она снова выхватила платок и ринулась к холодильнику, намереваясь провести ревизию на верхней полке.
— Стоп, — я встала. — Алла Фёдоровна, вы так любите проверки? Отлично. Давайте проведем встречный тест. Профессиональный.
Я подошла к шкафу, где лежала моя рабочая сумка, и достала оттуда портативную ультрафиолетовую лампу Вуда — иногда приносила домой для проверки кошки на лишай, но сегодня она пригодится для другой фауны.
— Что это? — насторожилась свекровь.
— Это лампа, которая показывает органические загрязнения, бактерии и грибки, невидимые глазом. Вы же утверждаете, что у вас стерильные руки и чистые помыслы? А у меня — грязь? Давайте проверим. Выключай свет, Володя.
Муж, жуя пряник, послушно щелкнул выключателем. Кухня погрузилась в сумерки.
— Начнем с вашего «белоснежного» платка, которым вы только что протирали стол, а до этого держались за поручни в автобусе, — я включила лампу.
В фиолетовом свете идеально белый при дневном свете платок вдруг засиял ядовито-зелеными и бурыми пятнами. Это было похоже на карту звездного неба в галактике антисанитарии.
— Ой! — вскрикнула Анжела.
— Видите эти пятна? — прокомментировала я лекторским тоном. — Это органика. Пот, жир, эпителий и, скорее всего, колонии стафилококка. Вы этим «флагом чистоты» только что размазали бактерии по моему обеденному столу.
Я перевела луч на руки свекрови. Её ладони в ультрафиолете светились, как у инопланетянина после радиоактивного дождя.
— А вы говорили, что мыли руки, — язвительно заметила я. — А под ногтями — целый микробиологический музей.
Свекровь спрятала руки за спину, словно школьница, пойманная с сигаретой.
— Это... это крем такой! — выпалила она. — Питательный!
— Ага, питательный, — кивнула я. — Для бактерий. Идеальная среда.
Я включила свет. Эффект был потрясающий. Спесь с Аллы Фёдоровны слетела, как штукатурка со старого фасада. Она сидела красная, комкая в руках свой "грязный" платок.
— Это фокусы, — буркнул Павел Геннадьевич. — Шарлатанство. Вот Аркадий Семёнович говорит, что наука сейчас продажная...
И тут тихий голос из угла заставил всех вздрогнуть.
— Мам, можно я скажу?
Глеб отложил планшет. Он впервые за вечер поднял глаза на родственников.
— Ты-то куда лезешь, шпингалет? — фыркнула Анжела. — Иди уроки учи.
— Я просто читаю блог того самого писателя, Аркадия Семёновича, — Глеб поправил очки. Голос его дрожал, но говорил он четко. — У него сегодня вышел новый рассказ. Называется «Водитель кобылы».
— Какой еще кобылы? — нахмурился свёкр. — Он про меня пишет в возвышенных тонах!
— Я прочитаю, можно? — Глеб, не дожидаясь разрешения, начал читать с экрана: — «Мой водитель Паша — удивительный экземпляр. Существо, состоящее из апломба и дешевого табака. Он уверен, что мы с ним друзья, хотя я держу его только потому, что он смешно ворует казенный бензин, думая, что я не замечаю. Паша любит поучать невестку, хотя сам не может отличить Шопенгауэра от шпингалета. Сегодня он битый час рассказывал мне, как они с женой планируют "отжать" — цитирую — квартиру у "медички с прицепом". При этом Паша умудрился трижды проехать на красный, заглядываясь на рекламные щиты с пельменями...»
В кухне повисла тишина. Не звенящая, нет. Тяжелая, липкая тишина, какая бывает, когда в переполненном лифте кто-то громко испортил воздух.
Лицо Павла Геннадьевича медленно приобретало оттенок перезрелого баклажана. Он открывал и закрывал рот, напоминая рыбу, выброшенную на берег, но звука не было.
— Это... это клевета! — наконец выдавил он. — Я подам в суд!
— Тут в комментариях фото вашей служебной машины с номером, — безжалостно добавил Глеб. — И подпись: «Колесница алчности».
Алла Фёдоровна вскочила, опрокинув стул.
— Собирайся, Паша! Нас тут оскорбляют! Мы к ним со всей душой, хотели семью объединить, а они... Глеб, ты злой мальчик! Весь в мать!
— В мать, — согласилась я, чувствуя, как внутри разливается горячая волна гордости. — Умный, честный и чистоплотный.
— А ты, Володя? — взвизгнула свекровь, обращаясь к сыну. — Ты позволишь им так унижать отца?
Владимир, который все это время пытался стать невидимым, поднял глаза. Посмотрел на мать с пятнами поддельного крема на руках, на отца, который только что был публично высмеян своим кумиром, и на меня.
— Мам, — тихо сказал он. — Ну правда... про бензин-то папа рассказывал. И про квартиру вы громко обсуждали.
Это был бунт. Слабый, робкий, но бунт.
— Ноги моей здесь больше не будет! — Алла Фёдоровна схватила сумку. — Анжела, уходим! Твоя жена, Володя, ведьма, а сын её — шпион!
Они выкатывались из квартиры шумно, бестолково, толкаясь в узком коридоре. Свёкр забыл кепку, вернулся, встретился взглядом с Глебом, сплюнул и убежал.
Когда дверь захлопнулась, я медленно выдохнула. Володя молча начал убирать посуду. Он знал, что сегодня лучше молчать и мыть.
Я подошла к Глебу и обняла его за худенькие плечи. Он уткнулся носом мне в живот, как в детстве.
— Спасибо, сынок, — шепнула я, гладя его по жестким вихрам. — Ты их просто уничтожил. Как ты нашел этот блог?
Глеб поднял голову, поправил очки, и в его глазах блеснули озорные искорки, которых я давно не видела.
— Мам, я на него подписан уже полгода. Дед Паша так часто хвастался, что я решил проверить. А сегодня просто уведомление пришло о новом посте. Я подумал... пора.
Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Мой маленький, тихий защитник. Пока я воевала с ними с помощью иронии и ультрафиолета, он нанес точечный удар правдой.
— Ты мой герой, — сказала я, и слезы все-таки покатились по щекам. Не от обиды, а от невероятного облегчения.
Глеб улыбнулся, неуклюже вытер мою щеку ладонью и сказал:
— Мам, не плачь. Если дед Паша опять полезет к нам со своими “планами”, мы просто напишем под тем постом, как оно было на самом деле. Пусть люди тоже знают, какой он “соль земли”.
Я рассмеялась сквозь слезы. Справедливость восторжествовала, и у неё было лицо тринадцатилетнего мальчика в очках, который любил свою маму больше, чем боялся злых взрослых.