Награда по заслугам. Часть первая.
Наталья снова вскочила среди ночи, резко, будто её толкнули. Сон рассыпался в одно мгновение, оставив после себя только тяжёлое эхо раскатистого голоса, что врывался в её сны без предупреждения, будто кто-то кричал прямо в ухо: «Сорокино»…
Наталья села на кровати, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось неровно, торопливо, словно пыталось вырваться наружу. Воздуха не хватало, и она жадно втягивала его ртом, не сразу соображая, где находится — в своей спальне или всё ещё там, в этом вязком, тревожном сне. В комнате было темно и тихо, только на кухне монотонно тикали часы, отмеряя секунды её бессонницы. Простыня под ней была влажной от пота, будто она только что бежала марафон, а не спала. Наталья провела рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна, но слово никуда не уходило.
Первые разы она пугалась по-настоящему. Вскакивала, включала свет, садилась на край кровати, обхватывала колени и долго вслушивалась в тишину квартиры, будто ждала, что голос повторится уже наяву. Проверяла замки, заглядывала в коридор, даже к окну подходила, отдёргивала занавеску. Потом страх притупился, стал другим — глухим, тянущим, как заноза под кожей. Привычка — сильная вещь. Даже к ночным кошмарам можно привыкнуть.
«Сорокино…» Что же это за слово такое? Место? Фамилия? Наталья много раз прокручивала это в мыслях днём, пытаясь вспомнить: не слышала ли она это слово раньше, не встречала ли где-то, но память молчала. Поиски в интернете тоже ничего стоящего не выдали, за что она могла бы зацепиться.
Пять лет назад её жизнь разломилась пополам. Тогда она была уверена: нормальный сон для неё — роскошь, о которой можно забыть. Она боялась ночей, тишины, собственных мыслей. Просыпалась от каждого шороха, по сто раз прокручивала одно и то же, возвращаясь туда, куда возвращаться совсем не хотела. Постепенно она научилась жить дальше, медленно, осторожно. Начала снова спать. Пусть не всегда спокойно, но без кошмаров. Казалось, худшее уже позади. И вот теперь… эти сны, этот голос, эти пробуждения в холодном поту.
Иногда, сидя на кухне ранним утром с чашкой кофе, Наталья ловила себя на странной, почти пугающей мысли: а вдруг это не просто сон? А вдруг это что-то большее? Может быть, в церковь сходить? Поставить свечку, поговорить с кем-нибудь. Она не была из тех, кто верит в знаки и мистику. Всю жизнь старалась держаться за рациональное, за объяснимое. Но когда что-то повторяется раз за разом, начинает подтачивать изнутри, игнорировать уже не получается.
Сегодня был выходной, единственный за всю неделю. В такие дни особенно хотелось просто отвернуться к стене, натянуть одеяло повыше и попытаться ещё немного поспать. Но сон улетучился окончательно, и в голове звучало только это слово, гулким эхом.
Наталья поднялась, включила свет и пошла в ванную. Прохладный душ смыл липкий страх, вернул телу ощущение реальности. Из зеркала на неё смотрела уставшая женщина с потухшим взглядом и тёмными кругами под глазами.
— Ничего, — тихо сказала она своему отражению. — Справлялась и не с таким.
Она сварила кофе, села за стол и уставилась в чашку. Пар поднимался тонкой струйкой, растворяясь в воздухе. И вдруг решение сложилось само собой — простое, ясное, будто давно ждало своего часа. А чего тянуть? Вот допьёт кофе и пойдёт в церковь, спросит, что делать, как избавиться от этих снов. А может, наконец, поймёт, почему именно это слово не даёт ей покоя.
Кофе показался неожиданно горьким, Наталья поморщилась, но допила до дна — не любила оставлять начатое. Поставила пустую чашку в раковину, быстро собралась: натянула тёплые сапоги, пальто. Перед выходом как всегда прошлась по квартире, проверила, выключена ли плита, закрыты ли окна. Эта привычка появилась не сразу — одиночество учит внимательности и ответственности куда быстрее любых наставлений.
На улице было по-настоящему зябко. Морозный воздух щипал щёки, заставлял прятать нос в воротник. Автобус подошёл быстро, двери распахнулись с шипением, и толпа потянулась внутрь. Наталья прошла в салон, выбрала свободное место в самом конце и сразу отвернулась к окну. Так было проще — не видеть чужих лиц, не ловить случайные взгляды. За стеклом проплывал зимний город: серые дома, припорошенные снегом дворы, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Город ещё не проснулся окончательно, был сонным, притихшим. Наталья надеялась, что это однообразное движение улиц отвлечёт её, поможет выкинуть из головы всё лишнее. Но не вышло.
Сначала она услышала лишь негромкий гул голосов — обычный автобусный фон. Потом отдельные слова начали проступать отчётливее. Две женщины, сидевшие впереди, наклонились друг к другу и оживлённо что-то обсуждали. Наталья сначала пыталась не обращать внимания — некрасиво подслушивать, да и не до чужих разговоров ей было. Но слова сами собой цеплялись за сознание.
— Я тебе говорю, — уверенно сказала одна, с нотками торжества в голосе, — с той поры он абсолютно здоров.
— Да ладно, — протянула вторая недоверчиво. — После всего-то?
— Ну вот так. Прямо настоящая целительница, от Бога. За плохое не берётся. Если кто просит порчу навести или вред кому-то сделать, она сразу предупреждает: всё обратно вернётся, нельзя. А вот если за здоровье, за помощь, за добро — тогда без лишних разговоров.
— Да неужели, правда помогла? — не унималась вторая.
— Конечно, помогла. Мужу моему даже ехать к ней не пришлось. По фотографии посмотрела, имя спросила и сказала: будет молиться, а дальше как Бог даст. И всё, — женщина развела руками, словно до сих пор удивлялась. — Через две недели он уже сам по дому ходил, а сейчас как огурец. А ты же помнишь, что врачи ему сулили.
Вторая женщина кивала, соглашаясь, а потом понизила голос, почти шёпотом спросила:
— А берёт-то она дорого?
— Да ты что, — в голосе первой даже обида прозвучала. — Денег вообще не берёт. Даже прогнать может, если предложишь. Говорит, грех это — за деньги помогать. А вот продукты принимает. У них там в деревне тяжело, народу почти не осталось. Сельпо — одно название: хлеб, соль, самое необходимое. Так что если колбаски привезти, яичек, сыра — старушка только рада будет.
— Как, говоришь, деревня называется? — уточнила вторая.
— Сорокино, — уверенно ответила первая и кивнула, словно ставя точку.
Наталью будто кипятком ошпарило. Сорокино. То самое слово, от которого она вздрагивала по ночам, от которого просыпалась с колотящимся сердцем. В ушах зазвенело, ладони вспотели, дыхание сбилось. Мир вокруг будто на секунду сместился, потерял привычные очертания. Совпадение? Или всё-таки нет?
Может, всё это действительно не просто так. Не цепочка случайностей, не игра уставшего сознания. Может, это и есть тот самый знак, и ехать ей сейчас нужно вовсе не в церковь, а туда — в эту глухую деревню с неприметным названием, услышанным будто бы мимоходом, но попавшим точно в самое сердце. Найти эту целительницу. Не ради чуда — Наталья уже давно не ждала чудес. Ради ответа. Ради того, чтобы наконец понять, что с ней происходит, почему прошлое держит так крепко.
Решение пришло внезапно. Не было долгих размышлений, сомнений, внутреннего торга. Просто щёлкнуло внутри и всё встало на свои места. Наталья резко поднялась со своего места и выскочила из автобуса на первой же остановке. Двери захлопнулись за спиной, автобус поехал дальше, а она осталась стоять на ветру, с бешено колотящимся сердцем. Холодный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, но это только помогло прийти в себя. Мир снова стал чётким, резким, настоящим.
Дрожащими пальцами она достала телефон, информацию искала долго, и уже почти отчаялась, но все же удалость найти на одном старом форуме: деревня Сорокино — два часа езды на электричке. Слишком долго. Невыносимо долго. Ждать она не хотела. Казалось, если сейчас остановится, если даст себе время передумать — всё рассыплется, страх снова возьмёт верх.
Наталья почти бегом направилась к стоянке такси. Договорилась с первым попавшимся водителем, объяснила, куда нужно ехать, что придётся подождать и потом привезти её обратно. Он назвал сумму. Немаленькую. В другое время она бы обязательно задумалась, переспросила, поторговалась. Но сейчас деньги казались чем-то абстрактным, не имеющим никакого значения.
— Поехали, — сказала она, садясь в машину. И только когда дверь захлопнулась, а автомобиль тронулся с места, Наталья почувствовала, как дрожат колени.
Город быстро остался позади. Серые многоэтажки сменились редкими домами, потом пустыми участками дороги. Машин становилось всё меньше, шум растворялся, и за окном потянулся лес. Нарядный, укутанный снегом, словно в праздничное убранство. Сосны стояли ровными рядами, величаво и спокойно. Ели тянули к небу тяжёлые, припорошенные ветви. Снег искрился, будто рассыпанный кем-то нарочно. От этой красоты защемило сердце. Почему-то именно такие пейзажи всегда возвращали её туда, в прошлое, от которого она так старательно пыталась убежать.
Пять лет назад, в такой же зимний день, вскоре после новогодних праздников, она родила дочку. Наталья тогда была уверена: счастье наконец-то пришло. Она так долго ждала этого момента, столько лет мечтала о ребёнке, представляла, как будет держать его на руках, как впервые услышит детский крик. И она услышала. В тот момент ей казалось, что всё — теперь всё будет хорошо. Что дальше будет только свет, только радость, только жизнь.
Но радость длилась совсем недолго. Буквально в тот же день к ней подошёл врач с каменным лицом и отстраненным взглядом. Он говорил привычными, заученными фразами, словно за день произносил их по десятку раз. Сказал, что ребёнок умер. Что, скорее всего, Наталья плохо заботилась о себе во время беременности. Эти слова вонзились в неё, как нож. Наталья тогда не закричала, не заплакала — просто смотрела в одну точку и не могла поверить, что всё это происходило с ней.
Муж, Леонид, пришёл ближе к вечеру. Сел рядом, не глядя ей в глаза. Между ними будто выросла незримая стена. Он молча протянул ей бумаги.
— Надо документы подписать, — сказал он сухо. — Чтобы я смог дочку похоронить как положено.
Наталья взяла ручку и подписала, даже не читая. Какая разница? В тот момент ей было всё равно. Мир рухнул, и детали уже не имели значения.
После этого Леонид больше не приходил, ни на следующий день, ни через день, а Наталья словно провалилась в вязкий туман, из которого не было выхода.
Когда её выписали, она вернулась домой, с надеждой что хотя бы там найдёт опору. Что муж всё-таки будет рядом. Но Леонид встретил её чужим, холодным взглядом.
— Мы разводимся, — сказал он сразу, не тратя время на предисловия. — Я не собираюсь жить с женщиной, которая даже родить нормально не смогла. Вещи бери, и на выход.
Слова кромсали по живому. Наталья попыталась что-то сказать, возразить, но голос дрожал, мысли путались, язык будто не слушался.
— Но… это моя квартира… — выдавила она наконец.
Лёня криво усмехнулся.
— Была твоя, но ты подписала документы и теперь она моя. А ты можешь убираться на все четыре стороны.
Сил доказывать что-то у неё не было. Она была сломлена — и физически, и морально. Тело подводило: постоянная слабость, головокружения, бессонница. Леонид не стал ждать. Он просто вытолкал её за дверь. Следом выставил небольшую сумку с вещами — равнодушно, будто избавлялся от ненужного хлама. Дверь захлопнулась, и вместе с ней захлопнулась прежняя жизнь.
Наталья тогда долго стояла на лестничной площадке, прижимая к себе эту жалкую сумку — всё, что у неё осталось. Где-то сверху хлопнула дверь, раздались чьи-то шаги, но для неё весь мир как будто замер. Она смотрела на закрытую дверь своей бывшей квартиры и не понимала, что делать дальше. Куда идти? Кому она теперь нужна?
Родителей у неё давно не было. Квартира, в которой она прожила почти всю жизнь, где прошло детство, досталась ей по наследству. Подруг тоже не осталось. Леонид старательно и методично отвадил всех ещё в первый год брака. Кому-то нагрубил в лоб, кому-то с улыбкой внушил, что Наташе «не до болтовни», а кто-то и сам отсеялся — не выдержал постоянного напряжения, этих неловких пауз, его колких замечаний, его взгляда, от которого хотелось поскорее уйти.
Работы у Натальи не было. Она выскочила замуж сразу после получения диплома — окрылённая, наивная, уверенная, что впереди только счастье. Тогда Леонид запретил ей работать. Сначала говорил красиво, даже ласково: ему, мол, хочется возвращаться в дом, где его ждут, где тепло и спокойно, где пахнет ужином. Наталья поверила — хотелось верить. Потом он стал всё чаще задерживаться. Возвращался поздно, раздражённый, бросал куртку где попало, отвечал односложно. А со временем и вовсе перестал ночевать дома, объясняя это работой, срочными делами. Когда Наталья осторожно заводила разговор о том, что ей тяжело сутками сидеть в четырёх стенах, что она задыхается от одиночества, он резко обрывал её, не давая договорить:
— Вышла замуж — будь добра, слушайся мужа.
Эти слова словно ставили точку. После них говорить было бессмысленно.
О детях Леонид и слышать не хотел. Наталья до последнего скрывала беременность — боялась, что он заставит избавиться. Жила в постоянном напряжении, считала дни, прятала анализы, носила свободную одежду. А когда всё вскрылось и случилась трагедия, он вдруг заявил, что ребёнок ему был нужен. Что это она виновата — не сберегла, не справилась. В голове у Натальи тогда творился жуткий хаос. Вина смешивалась с болью, страх с непониманием. Она металась между мыслями, пытаясь найти, за что с ней так обошлись, где она ошиблась, чем заслужила этот приговор.
Прямо на улице, сделав всего несколько шагов от подъезда, она потеряла сознание. Очнулась уже в больнице — под ярким светом ламп, с гулом в ушах и ощущением, что реальность рассыпалась на осколки. Там она провела почти месяц. Лежала, часами смотрела в потолок, считала трещинки, училась заново дышать и жить. Слова врачей проходили мимо, еда казалась безвкусной, дни сливались в один бесконечный серый поток.
Именно там она познакомилась с Дарьей Васильевной, пожилой санитаркой. Та часто заходила к ней, поправляла подушку, укрывала одеялом. В какой-то момент Наталья не выдержала. Слова посыпались сами собой — про ребёнка, про мужа, про квартиру, про страх остаться одной. Дарья Васильевна слушала, не перебивая, только вздыхала и качала головой.
— Нельзя тебе сейчас одной остаться, — сказала она, когда Наталья замолчала. — Поживи у меня после выписки. Места немного, зато не пропадёшь.
Дарья Васильевна была женщиной доброй, но тоже одинокой. Муж давно умер, дети разъехались кто куда. Наталью она приняла как родную внучку: кормила, ругала за то, что та забывала надеть шапку, и хвалила за каждый маленький шаг вперёд. Вместе с ней пошла в полицию, помогла написать заявление о том, что Наталью обманули с квартирой. Они долго сидели в душном кабинете, объясняли, показывали бумаги. Но заявление даже не приняли. Сказали сухо и равнодушно: раз никто не принуждал насильно подписывать документы, значит, сама виновата, надо было читать, прежде чем подпись ставить. Это стало ещё одним ударом, но Наталья уже почти не чувствовала боли, словно все онемело внутри.
Постепенно жизнь стала налаживаться — шаг за шагом, почти незаметно. Дарья Васильевна помогла Наталье устроиться в больницу, сначала в столовую. Наталья вставала рано, надевала белый халат, мыла посуду, раскладывала еду, слушала чужие разговоры и училась снова быть среди людей. У неё было образование технолога, но без опыта по специальности её нигде не ждали. Она не жаловалась. После всего пережитого умение просто работать и не бояться завтрашнего дня, казалось роскошью.
Через какое-то время Наталья нашла работу в небольшом кафе, а ещё позже — почти не веря собственному счастью — устроилась в престижный ресторан. Работа была сложнее, требования выше, но и отношение другое: уважительное, профессиональное. Теперь вот уже два года, как она работает там. Взяла квартиру в ипотеку — маленькую, но зато свою. Каждую выплату воспринимала как подтверждение того, что она справляется. С Дарьей Васильевной они продолжали общаться, стали по-настоящему родными людьми.
О муже Наталья постепенно перестала вспоминать. Точнее, научилась не задерживаться на этих мыслях. Предательство больше не жгло так остро, превратилось в далёкий, неприятный шрам. О новом браке она и вовсе не позволяла себе думать. Страшно было снова довериться. Хотя один из коллег давно оказывал ей знаки внимания: приглашал на кофе, шутил, смотрел с искренним теплом. Наталья каждый раз мягко уходила от разговора. Не потому, что он был плох — наоборот. Просто она боялась. Обжечься ещё раз она бы не выдержала.
За этими мыслями она и не заметила, как таксист сбавил скорость.
— Приехали почти, — сказал он, глянув на неё в зеркало. — Куда именно в деревне подъехать?
Наталья вздрогнула, будто её выдернули из глубины воспоминаний, и посмотрела в окно. Дорога стала уже, по обочинам тянулись сугробы. Невысокие домики с покосившимися заборами, редкие прохожие, дымок из труб.
— К магазину, пожалуйста, — сказала она после короткой паузы. — Там и спросим.
Машина остановилась у небольшого сельского магазина. Выйдя, Наталья сразу почувствовала особую тишину — не городскую, а какую-то глухую, настоящую. Воздух был чистым, морозным, звенящим.
И тут её внимание привлекла девчушка, крутившаяся возле входа. То переступала с ноги на ногу, то делала шаг к двери, то снова отступала, будто не решаясь войти. Наталья подошла поближе. Девочка, закутанная в тёплый пуховый платок поверх шубки, посмотрела на неё снизу вверх и нерешительно заговорила:
— Тётя… а вы можете мне хлебушка купить? Я денежку потеряла…
В голосе не было наглости — только тревога и стыд. Наталья присела рядом с ней на корточки, чтобы быть на одном уровне, заглянула в огромные зелёные глаза, и на мгновение у неё перехватило дыхание. Она будто смотрела на саму себя с детских фотографий. Та же форма глаз. Тот же взгляд — серьёзный, настороженный, слишком взрослый для такого возраста. У Натальи потемнело в глазах. Сердце болезненно сжалось, и мир вокруг будто на секунду поплыл…
Рекомендую к прочтению:
И еще интересная история:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии! 💖