Сон не принёс облегчения. Он был прерывистым, топким, будто Алиса бежала по зыбкой трясине. Она проваливалась в бездонные ямы, хватаясь за обрывки голосов, и просыпалась с каждым разом от собственного судорожного вздоха.
Утро встретило её тяжестью в висках и смутным ощущением, что мир сдвинулся. Не сильно, всего на полшага. Но этого хватило, чтобы всё стало неуютным, чужеродным.
Алиса лежала, уставившись в потрескавшуюся штукатурку потолка своей съёмной однушки. Комната выглядела ещё более убого при сером утреннем свете, пробивавшемся сквозь грязные жалюзи. Пылинки танцевали в узких лучах, будто пытаясь сложить из себя вчерашние события в понятную картину.
«Это стресс. Наваждение. Просто плохой сон», — повторяла она про себя, пытаясь втиснуть вчерашнее в аккуратную коробку с ярлыком «стресс» или «наваждение». Не выходило.
Слишком реален был холодный след камня на ключице, она так и не сняла цепочку с турмалином. Слишком отчётливо вставал перед глазами каждый лист паркета в той странной квартире, каждый луч пыли в застывшем воздухе.
Рука уже потянулась к пачке сигарет на тумбочке, к спасительному ритуалу утра: кофе, никотин, отрицание. Но в этот момент в дверь постучали. Чётко. Три раза.
Алиса замерла. Сердце пропустило удар. Никто… Никто не знал этого адреса, кроме пары безликих сервисов доставки и подруги в Берлине, спящей сейчас глубоким сном.
Она медленно поднялась, накинув поверх тёмной пижамы поношенный халат. Движения были скованными, будто она боялась разбудить что‑то дремавшее внутри.
— Кто? — голос прозвучал хрипло от сна и напряжения.
— Михаил Сергеевич. По поручению Агафьи Романовны Свешниковой.
Холод, острый и мгновенный, пронзил спину от копчика до затылка. Алиса медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха, повернула ключ и распахнула дверь.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти. Безупречный. Зимнее пальто с иголочки, дипломат из тонкой, состаренной кожи. Лицо — идеальная маска учтивости, за которой не читалось ровным счётом ничего. Ни любопытства, ни оценки её вида. Его глаза, холодные и внимательные, на мгновение задержались на цепочке с турмалином, выглядывавшей из‑под халата, но тут же скользнули дальше, будто ничего не заметили.
— Алиса Воронова? — спросил он и, не дожидаясь кивка, тут же продолжил, будто зачитывая давно отлаженный протокол: — Мне потребуется несколько минут вашего времени. По вопросу наследства.
Он вошёл, беглым взглядом скользнув по аскетичной обстановке: скрипучая кровать, старый шкаф, стол с чашкой остывшего чая. В воздухе витал запах табака. Михаил Сергеевич занял единственный стул у кухонного стола, положив дипломат перед собой с мягким стуком.
— Я действую в соответствии с последней, нотариально заверенной волей Агафьи Романовны, — голос был ровным, как поверхность озера в безветрие. — Вам переходит в полную собственность квартира по адресу: Набережная, дом 17, квартира 44. А также все активы на сберегательном счёте в банке «Легион». Вам осталось лишь заверить своей подписью… здесь, здесь и здесь.
Он извлёк несколько листов из дипломата и положил их перед девушкой. Алиса взяла их механически. Бумага была плотной, дорогой. Юридические термины: «наследодатель», «правопреемник», «не обременено»; плясали перед глазами. Её имя было вписано жирным шрифтом.
А сумма на счету… Сумма заставила перехватить дыхание. Это были не деньги «на жизнь». Это были деньги «на бегство». Или на полную смену личности.
— Это… шутка? — выдавила она, и голос прозвучал глупо, по‑детски.
— Нет, — Михаил Сергеевич даже бровью не повёл. — Агафья Романовна была женщиной исключительно серьёзной. Она оставила для вас также личное письмо.
Из той же папки он извлёк конверт. Тяжёлый, бумага цвета слоновой кости, запечатанный сургучной печатью. На оттиске тот же змей, что и на ручке двери в квартире Агафьи.
Алиса молча, почти не читая, подписала бумаги. Рука не дрожала. Это удивило её больше всего. Казалось, какая‑то глубинная, дремлющая часть её сознания уже всё приняла. Уже согласилась.
— Ключи, — юрист положил на стол связку: два старомодных, тяжеловесных ключа и одну современную, блестящую магнитную карту. — В квартире всё в порядке. Коммунальные счета оплачены на год вперёд. Мои контакты. Позвоните, если возникнут вопросы. Поздравляю.
Он исчез так же быстро и бесшумно, как и появился. В воздухе остался лишь лёгкий шлейф дорогих духов с нотками сандалового дерева и ощущение свершившегося. Необратимого.
Алиса просидела за столом ещё целый час. Сигарета сменяла сигарету, пепел рос в блюдце горкой. Она смотрела на ключи.
За окном шумел город, привычный, равнодушный. Где‑то вдали гудела маршрутка, лаяла собака, смеялись дети. Обычные звуки.
Но для Алисы они уже звучали иначе. Как эхо из прошлой жизни.
«Мост сожжён. Причём кем‑то другим», — мысль пришла холодно и отчётливо.
Она подняла руку, коснувшись кулона. Камень был холодным, но в глубине его матовой поверхности будто тлел невидимый огонь.
Что‑то начиналось. Что‑то, чему она пока не знала названия.
*****
К полудню Алиса снова стояла у той самой дубовой двери на набережной. Солнце пробивалось сквозь плотную пелену облаков, бросая на тёмное дерево неровные блики, будто сама судьба намекала: путь открыт.
Она достала ключ. Второй, самый, тяжёлый, старомодный, с витиеватой бородкой. Он вошёл в замочную скважину идеально, с лёгким щелчком, а следом прозвучала серия более гулких, глубоких звуков: тяжёлые механизмы замка сдавались один за другим, словно уступая неизбежному.
Алиса толкнула дверь. Та подалась без скрипа, будто ждала.
Тишина. Та же, что и вчера. Но теперь это была её тишина. Она принадлежала ей, как и пыльные солнечные лучи, режущие полумрак, как и парящие в них мириады танцующих пылинок.
Алиса медленно прошлась по комнатам, поглаживая кончиками пальцев поверхности, будто знакомилась с новым домом через прикосновение.
В спальне стояла огромная кровать под лоскутным покрывалом. Оно казалось сотканным из лоскутов разных эпох: тут и выцветший ситец, и плотная шерсть, и даже кусок парчи, поблёскивающий потускневшей нитью.
На кухне царил порядок, пугающий своей продуманностью. Полки ломились от склянок с травами, кореньями, высушенными насекомыми и порошками неясного происхождения. Всё стояло на своих местах, будто в алхимической лаборатории, где каждый ингредиент ждёт своего часа.
Но сердцевиной дома был кабинет.
Здесь стоял массивный письменный стол с зелёным сукном, исчерченным следами от перьев и пролитых чернил. Полки до потолка гнулись под тяжестью фолиантов в коже и папок с пожелтевшими листами. А в углу притулился старый дубовый сундук с коваными уголками, словно страж забытых тайн.
Алиса опустилась в кожаное кресло за столом. Оно скрипнуло, принимая её вес, будто узнало нового хозяина. Верхний ящик поддался с лёгким, протяжным скрипом.
Внутри, поверх разрозненных бумаг, лежала записная книжка в потёртом кожаном переплёте без надписей и опознавательных знаков. Алиса открыла её.
Страницы не были исписаны буквами. Это был хаос, гипнотический и стройный одновременно. Странные значки, похожие на сплетённых змей. Схемы переплетений, напоминающие нервные узлы или корни деревьев. Тщательные рисунки растений с листьями неземной формы. Наброски существ, чьи очертания бросали вызов учебникам биологии.
Но… по мере того как она водила пальцем по строчкам, в сознании всплывали, как обломки корабля из глубины, обрывки смыслов:
«Защита порога: красная нить, зола осины, шёпот против ветра…»
«Усмирение гнева, что живёт в стенах…»
«Чтобы позвать того, кто ходит в тенях…»
Это не был дневник. Это был реестр. Справочник. Учебник. Для чего‑то очень конкретного.
Алиса затаила дыхание, отложила книжку и наклонилась к сундуку. Замок щёлкнул.
Внутри, аккуратно разложенные, лежали свёртки из грубого льна, мешочки, набитые солью и холодными железными опилками, пучки засушенных трав, от которых пахло грозой и забытыми лесными тропами. Свечи из чёрного и белого воска. Несколько ножей с узкими клинками и рукоятями, выточенными из пожелтевшей кости. И десятки камней: гладких, шершавых, прозрачных и матовых, каждый на своём лоскутке.
Алиса взяла один из ножей. Он легко, как продолжение руки, устроился в её ладони. Вес был идеальным. И в тот же миг камень на её груди отозвался лёгким, едва уловимым теплом, будто приветствуя собрата.
И вот тогда из‑за стены снова донёсся детский плач.
На этот раз он был громче. Ближе. И с ним, будто ядовитый газ, сквозь штукатурку просочилось новое чувство: холодная, цепкая чуждость. Что‑то голодное. Что‑то, что уже пристроилось в тёмном углу соседской квартиры, свернулось клубком и ждало.
Алиса вздрогнула. Нож с глухим стуком упал обратно в сундук.
Она зажмурилась, сжала кулаки, будто пытаясь выдавить из себя звук, мысль, страх.
— Нет… — прошептала она в гробовую тишину. — Я не буду этого делать. Я не могу.
Слова прозвучали пусто, будто их тут же поглотила тишина квартиры.
Но отрицать было бессмысленно.
Она уже была здесь.
Она уже была наследницей.
А плач за стеной — это уже не просто звук из чужой жизни.
Это был звонок.
Её первый звонок.