— Смотри, Том. Это оно. «Кэнон», полнокадровая, с тем самым объективом, о котором я тебе говорил полгода назад. — Игорь поставил тяжелую картонную коробку на кухонный стол так бережно, словно внутри спал младенец, а не кусок сложной электроники. Его глаза, обычно потухшие после девяти часов в душном офисе логистической компании, сейчас лихорадочно блестели. — Я все посчитал. Если брать по два заказа в неделю, мы за три месяца отобьем стоимость, а к лету выйдем в такой плюс, что сможем обновить машину.
Тамара стояла у раковины, смывая жир со сковородки. Она даже не обернулась на звук его голоса, продолжая методично водить губкой по тефлону. Вода шумела, заглушая его энтузиазм, но Игорь был слишком окрылен, чтобы заметить нарастающее напряжение в её согнутой спине. Он чувствовал себя человеком, который только что распилил решетку своей тюремной камеры.
— И сколько это стоило? — наконец спросила она, перекрывая кран. Голос прозвучал сухо, как треск сухой ветки.
— Неважно, сколько это стоило, важно, сколько это принесет, — Игорь попытался уйти от прямого ответа, распаковывая коробку. Запах нового пластика, заводской смазки и дорогой техники ударил в нос, пьяня сильнее любого алкоголя. Он вытащил черную тушку камеры, холодную и увесистую. — Я уже договорился, Том. В следующую субботу — первая свадьба. Ребята с работы женятся, они видели мои снимки с корпоратива и умоляли меня поснимать. Я беру тридцать тысяч за день. Представляешь? Тридцать штук за то, что мне самому в кайф. Я хочу написать заявление на увольнение в понедельник.
Тамара медленно вытерла руки о полотенце с выцветшими подсолнухами и повернулась. Её лицо было пугающе спокойным, но в уголках губ залегли жесткие складки. Она смотрела не на Игоря, а на камеру в его руках, как на ядовитую змею, заползшую в её дом.
— Ты увольняешься? — переспросила она тихо. — С должности старшего менеджера? С белой зарплаты, соцпакета и премии в конце года? Ради того, чтобы бегать с фотоаппаратом, как мальчик на побегушках?
— Это не побегушки, это искусство! Это бизнес! — Игорь шагнул к ней, протягивая камеру, словно предлагая разделить с ним этот триумф. — Я задыхаюсь там, Тамара. Эти таблицы, накладные, вечно орущий начальник... Я чувствую, как жизнь уходит в песок. А здесь — творчество, эмоции, живые люди. Я смогу...
Он не успел договорить. Тамара резко выбила у него из рук инструкцию, которую он держал вместе с камерой. Бумажная книжечка шлепнулась на линолеум.
— Живые люди? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты имеешь в виду баб? Ты ради этого все затеял?
Игорь опешил. Он ожидал разговора о деньгах, о рисках, о нестабильности фриланса. Но он совершенно забыл о главной черте своей жены — о её патологической, всепоглощающей подозрительности, которая видела измену даже в том, как он выбирает яблоки в супермаркете.
— При чем тут бабы? Свадьба — это жених и невеста, это гости, это праздник...
— Праздник, — выплюнула она это слово. — Конечно, праздник. Для тебя. Шампанское рекой, музыка, веселье. А я буду сидеть здесь, в этой кухне, и ждать, пока ты нагуляешься? Ты думаешь, я не понимаю, что такое свадебный фотограф?
Она подошла к столу, где лежал еще не распакованный до конца штатив в черном чехле. Её руки дрожали, но не от страха, а от бешенства, которое она сдерживала последние пять минут.
— Ты идешь работать фотографом на свадьбы? Снимать пьяных невест и молоденьких свидетельниц? Я знаю я эту творческую среду! Ты просто ищешь повод пялиться на девок! Выбирай: или ты идешь на завод к своему отцу, где одни мужики и станки, или я подаю на развод! — визжала жена, хватая штатив и с силой ударяя им об угол стола.
Раздался противный хруст. Пластиковый фиксатор ножки разлетелся на куски, и одна из алюминиевых трубок погнулась под неестественным углом. Тамара швырнула испорченную вещь на пол, прямо под ноги мужу.
— Ты с ума сошла? — прошептал Игорь, глядя на сломанный инструмент. Внутри него что-то оборвалось. — Это же деньги. Это наши деньги.
— Это плата за мой покой! — рявкнула она, нависая над ним. Её лицо пошло красными пятнами. — Ты решил, что стал слишком свободным? Решил, что можешь порхать, пока я старею? Никаких свадеб, Игорь. Никаких фотосессий в студиях с полуголыми моделями. Я не позволю тебе сделать из меня посмешище. Ты думаешь, я не видела, как ты смотришь на этих... в журналах? А теперь ты хочешь притащить это в свою жизнь?
— Я смотрю на свет и композицию! — крикнул Игорь, впервые повысив голос. — Я фотограф! Мне плевать на их ноги, мне важно, как падает тень! Ты хоть раз видела мои работы? Ты хоть раз поинтересовалась, что я снимаю? Я пейзажи снимал, город, архитектуру!
— Архитектуру он снимал, — ядовито передразнила Тамара. — На свадьбах архитектуры нет. Там есть пьяные, доступные девки, которые вешаются на любого с камерой, чтобы получить красивые фоточки. И ты, мой дорогой, с твоим мягким характером, не устоишь. Ты слабак, Игорь. Тебе нужен контроль. Тебе нужна жесткая рука, иначе ты покатишься по наклонной.
Она пнула коробку из-под объектива, отшвырнув её к холодильнику.
— Завтра же вернешь все в магазин. Скажешь, что не подошло. Скажешь, что ты передумал. А в понедельник ты пойдешь на работу и будешь сидеть там ровно. Или позвонишь отцу и попросишься в цех. Там платят стабильно, и там нет никаких свидетельниц в коротких платьях. Я все сказала.
Игорь стоял посреди кухни, прижимая к груди камеру, словно защищая её от ударов. Он смотрел на женщину, с которой прожил семь лет, и не узнавал её. Это была не забота о семейном бюджете. Это был чистый, концентрированный страх потерять власть. Она не боялась, что он изменит. Она боялась, что он станет кем-то большим, чем просто удобный, подконтрольный муж, приносящий зарплату и не имеющий собственных желаний.
— Ты ломаешь мне жизнь, Тамара, — тихо сказал он.
— Я спасаю нашу семью, дурак, — отрезала она, выключая свет в кухне и оставляя его в полумраке наедине со сломанным штативом и разбитыми надеждами. — Иди спать. Утром поедем делать возврат.
Игорь не пошел спать. Вместо этого он прошел в гостиную, сел за стол и с остервенением открыл ноутбук. Экран вспыхнул холодным голубоватым светом, выхватив из темноты его напряженное лицо. Он не собирался сдаваться так просто. В его папке «Портфолио» лежали сотни снимков — доказательства того, что он не просто парень с камерой, а человек, умеющий видеть мир иначе. Он был уверен: если Тамара увидит, если она действительно посмотрит, то поймет. Красота не может быть пошлой. Искусство не может быть угрозой.
— Ты все еще не успокоился? — голос жены раздался прямо над ухом. Она двигалась по квартире бесшумно, как хищник в знакомых джунглях. Тамара стояла за спинкой его стула, скрестив руки на груди. Ткань ее халата натянулась, подчеркивая жесткость позы.
— Посмотри, — твердо сказал Игорь, открывая снимок, сделанный прошлой осенью в парке. На фото была девушка в пальто, сидящая на скамейке под дождем. Кадр был меланхоличным, черно-белым, наполненным одиночеством и тишиной. — Где ты здесь видишь похоть, Том? Где здесь «девки»? Это настроение. Это история человека в одном кадре. Я ловил этот свет полчаса, ждал, пока проедет трамвай, чтобы блики легли правильно.
Тамара наклонилась к экрану. От нее пахло ночным кремом и тем тяжелым, затхлым запахом раздражения, который Игорь научился различать за годы брака. Она скользнула взглядом по монитору, но не увидела ни композиции, ни игры теней.
— Я вижу бабу, которая сидит и ждет мужика, — вынесла она вердикт тоном прокурора. — Посмотри на её рот. Он приоткрыт. Зачем она открыла рот, Игорь? Ты её попросил? Сказал: «Сделай губки бантиком, детка»? А этот расфокус на заднем плане... Это чтобы мы смотрели только на её ноги?
— Это называется «боке», — сквозь зубы процедил Игорь, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Это художественный прием, чтобы отделить объект от фона. У нее закрытые колени, она в пальто до пят! Ты видишь то, чего нет!
— Я вижу то, что ты пытаешься спрятать за своими умными словечками, — Тамара резко захлопнула крышку ноутбука, едва не прищемив ему пальцы. — Ты думаешь, я не знаю, как это работает? Сначала ты снимаешь их в парке в пальто. Ты говоришь им комплименты, настраиваешь свою технику, трогаешь их, якобы чтобы поправить волосы или складку на одежде. Создаешь интимную атмосферу. «Раскрепостись», «доверься мастеру». А потом они пишут тебе в личку: «Ой, Игорь, спасибо за фоточки, может, встретимся, обсудим следующую съемку?».
Она обошла стол и встала перед ним, закрывая собой весь остальной мир.
— Ты наивный, Игорь. Или прикидываешься таким. Эта твоя «творческая среда» — это болото. Там нет морали. Там все спят со всеми ради портфолио, ради связей, ради скидки. Ты хочешь окунуть нашу семью в эту грязь? Ты хочешь приходить домой, пахнущий чужими духами, и врать мне, что это «просто клиентка обняла на прощание»?
— Я профессионал! — Игорь ударил кулаком по столу, но звук вышел глухим и жалким. — Врачи тоже трогают пациентов. Гинекологи, массажисты. Это не значит, что они спят с ними! Почему ты отказываешь мне в праве быть специалистом?
— Потому что ты мужик, — отрезала Тамара, глядя на него с жалостью пополам с брезгливостью. — У мужиков нет кнопки «выключить инстинкты». А фотограф на свадьбе — это вообще не профессия, это диагноз. Ты будешь пить с гостями. Тебе нальют раз, другой. «За здоровье молодых, фотограф, давай до дна!». И вот ты уже кривой, камера висит на пузе, а какая-нибудь разведенная тетка тащит тебя танцевать. Я не хочу этого сценария. Я не хочу сидеть дома и гадать, в каком кусте ты сейчас меняешь карту памяти.
Игорь откинулся на спинку стула. Её слова, вязкие и липкие, обволакивали его мозг, отравляя уверенность. Она говорила так убедительно, описывала всё с такими тошнотворными подробностями, что он на секунду сам увидел себя пьяным и жалким посреди чужого праздника.
— А что ты предлагаешь? — глухо спросил он. — Гнить? У отца в цеху грохот такой, что к сорока годам люди глохнут. Там масло, стружка, мат и разговоры только о том, как бы спереть деталь или где купить паленой водки. Это твой идеал мужа? Пропахший соляркой робот?
— Это честный труд, — лицо Тамары просветлело, словно она говорила о святыне. — Там нет соблазнов. Там одни мужики, станки и план производства. Ты приходишь, отрабатываешь смену, устаешь физически. У тебя не остается сил на фантазии. Ты идешь домой, к жене, ешь ужин и спишь. Всё просто, понятно и безопасно. Там ты под присмотром отца. Он не даст тебе свернуть налево. А здесь? Кто будет следить за тобой на этих свадьбах? Совесть? Не смеши меня.
Она начала ходить по комнате, переставляя безделушки на полках, выравнивая их по одной ей ведомой линии. Этот порядок был для нее важнее всего. Жизнь должна быть расчерчена по линейке, без неожиданностей, без творческих порывов, без «боке».
— Я уже позвонила твоей матери, кстати, — бросила она буднично, не поворачиваясь. — Сказала, что ты маешься дурью и хочешь бросить нормальную работу. Она полностью на моей стороне. Отец уже ждет твоего звонка. Он договорился с мастером участка. Тебя готовы взять учеником фрезеровщика с понедельника.
Игорь почувствовал, как внутри него поднимается волна холодной паники. Она уже все решила. За его спиной, пока он мечтал и выбирал объектив, она уже выстроила решетку его будущей клетки.
— Ты не имела права... — прошептал он. — Это моя жизнь. Моя карьера.
— Это наша жизнь, Игорь, — Тамара резко развернулась, и в её глазах не было ни капли любви, только холодный расчет надзирателя. — Твоя карьера фотографа — это прямая угроза моему браку. А я свой брак буду защищать любыми методами. Даже от тебя самого. Ты думаешь, это творчество? Это эгоизм. Ты хочешь тешить своё самолюбие, а риски спихиваешь на меня. Нет уж. Завтра ты звонишь этим своим «молодоженам» и отказываешься. Придумай что угодно. Заболел, камеру украли, руки отсохли. Мне плевать. Но на эту свадьбу ты не пойдешь.
— А если пойду? — вдруг спросил Игорь, глядя ей прямо в глаза. Это был последний, отчаянный выпад.
Тамара медленно подошла к столу. Она взяла в руки его телефон, который лежал рядом с ноутбуком, повертела его в пальцах, разглядывая черный экран.
— Тогда ты вернешься в пустую квартиру, — спокойно сказала она. — Но не думай, что это будет свобода. Я устрою тебе такой ад, Игорь, что ты будешь молить меня вернуться. Я ославлю тебя на весь город. Я напишу каждой твоей «модели», что ты извращенец. Я найду способ уничтожить твою репутацию так, что тебе никто даже паспорт на ксерокопию не доверит снять. Ты меня знаешь. Я умею добиваться своего.
Она положила телефон обратно. Звук пластика о дерево прозвучал как выстрел. Игорь смотрел на неё и понимал: она не блефует. Она действительно способна превратить его жизнь в выжженную землю ради того, чтобы он остался рядом — сломленный, но подконтрольный.
Игорь молча встал из-за стола. Его движения были механическими, лишенными плавности, словно у марионетки, которую дергает за нитки неумелый кукловод. Он подошел к дивану, где лежала черная тушка фотоаппарата и тот самый объектив — его мечта, упакованная в металл и стекло. Он начал укладывать технику в сумку. Медленно. Методично. Закрыть крышку байонета. Защелкнуть отсек для карты памяти. Положить аккумулятор в кармашек. Это было не бегство, это была попытка эвакуации остатков собственного «я» из зоны боевых действий.
— Куда ты собрался? — голос Тамары прозвучал у него за спиной не громко, но от этого еще более угрожающе. Это был голос надзирателя, заметившего попытку подкопа.
— В гостиницу, — не оборачиваясь, ответил Игорь. Он застегнул молнию на сумке. Звук «з-з-з-и-п» прорезал тишину, как звук затвора. — Мне нужно побыть одному. Мне нужно подумать, Тамара. Я не могу сейчас с тобой разговаривать. Ты меня не слышишь.
— В гостиницу? — она шагнула ему наперерез, перекрывая выход из комнаты. Её грудь тяжело вздымалась, лицо пошло красными пятнами, а руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты никуда не пойдешь. Ты не вынесешь эту дрянь из моего дома. Если ты сейчас переступишь порог с этой сумкой, назад дороги не будет. Ты понимаешь это?
— Я уже ничего не понимаю, — устало выдохнул он, перекидывая ремень сумки через плечо. — Отойди с дороги. Пожалуйста. Не доводи до греха.
Игорь попытался обойти жену, прижимая сумку к боку, словно защищая жизненно важный орган. Но Тамара вцепилась в лямку. Её пальцы, обычно холеные, с аккуратным маникюром, превратились в когти хищной птицы. Она рванула сумку на себя с такой силой, что Игорь пошатнулся и едва не упал.
— Отдай! — прошипела она, и в её глазах плескалось настоящее, концентрированное безумие. — Ты выбираешь этот кусок пластика? Ты выбираешь его вместо меня? Вместо семи лет брака? Ты готов разрушить всё ради того, чтобы тешить своё эго?
— Это не пластик! Это моя работа! — заорал Игорь, теряя остатки самообладания. Он дернул сумку на себя, пытаясь вырвать её из цепких рук жены. — Тамара, отпусти! Ты порвешь ремень!
— Ах, ремень тебе жалко? Ремень?! — она вдруг расхохоталась, страшно и неестественно. — А меня тебе не жалко? Ты готов променять живую женщину на бездушную стекляшку! Ты больной, Игорь! Ты зависимый! Это как водка, только хуже. Ты смотришь на мир через видоискатель и не видишь реальности. Я должна тебя вылечить. Я обязана выбить из тебя эту дурь!
Они стояли посреди комнаты, перетягивая черную нейлоновую сумку, как два голодных зверя, делящих добычу. Ткань трещала. Карабин жалобно скрипел. Игорь был сильнее физически, но в Тамаре была сила одержимости. Она не отпускала. Она вцепилась мертвой хваткой, используя вес своего тела как якорь.
— Отпусти, я сказал! — Игорь рванул изо всех сил, и пальцы Тамары соскользнули с лямки.
По инерции она отлетела назад, ударившись плечом о шкаф. Сумка осталась у Игоря, но молния, которую он, видимо, не до конца застегнул в спешке, предательски разошлась. В тот момент, когда он дернул её на себя, тяжелый объектив — тот самый портретник с невероятной светосилой, ради которого он полгода откладывал каждую копейку, — выскользнул из внутреннего отделения.
Время словно замедлилось. Игорь видел, как черный цилиндр, блестя дорогой оптикой, кувыркается в воздухе. Он попытался поймать его, выбросил руку вперед, но не успел.
Глухой, тяжелый удар о паркет. А затем — звук, от которого у Игоря внутри оборвалось сердце. Хруст. Мерзкий, стеклянный скрежет, похожий на звук перемалываемых костей. Объектив покатился по полу и замер у ног Тамары. Передняя линза была покрыта густой паутиной трещин. Оправа погнулась, превратив идеальный круг в бесформенный овал.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что можно было услышать, как гудит электричество в проводах. Игорь смотрел на осколки своей мечты, лежащие на лакированном дереве. Сто пятьдесят тысяч рублей. Месяцы надежд. Планы на будущее. Всё это превратилось в мусор за одну секунду.
Тамара медленно выпрямилась, потирая ушибленное плечо. Она посмотрела на разбитый объектив, затем перевела взгляд на мужа. В её глазах не было ни капли сожаления. Наоборот, там загорелось торжество. Злое, фанатичное торжество хирурга, который ампутировал гангренозную конечность.
— Ну вот и всё, — сказала она ровным, ледяным тоном, поправляя растрепавшиеся волосы. — Видишь? Бог шельму метит. Это знак, Игорь. Не суждено тебе быть фотографом. Сама судьба против.
— Ты... — Игорь поднял на неё глаза. В них стояли слёзы, но не от жалости, а от бессильной, черной ненависть. — Ты специально дернула. Ты знала, что молния открыта.
— Я спасала тебя от самого себя, — отрезала она, пнув разбитый объектив носком тапка, отшвыривая его подальше, как дохлую крысу. — Теперь у тебя нет выбора. Камеры нет. Объектива нет. Работать тебе нечем. Так что можешь распаковывать чемоданы. Тема закрыта.
Она подошла к нему вплотную, не боясь его взгляда, не боясь его сжатых кулаков. Она знала, что он её не ударит. Игорь был слишком мягким, слишком интеллигентным для физического насилия. И она этим пользовалась, ломая его психику, как спичку.
— Завтра ты позвонишь отцу, — продолжила она, глядя ему прямо в лицо. — Скажешь, что готов выйти в понедельник. И мы забудем этот кошмар, как страшный сон. Мы будем жить нормально. Как все. Без твоих фантазий, без этих шлюх-моделей, без беготни по свадьбам. Ты будешь приходить домой в шесть, а я буду ждать тебя с ужином. Это и есть счастье, Игорь. Стабильность.
Игорь смотрел на осколки стекла на полу, в которых отражался свет люстры. Он чувствовал, как внутри него умирает что-то большое и важное. Не просто желание снимать. Умирало уважение к себе. Умирала надежда на то, что жизнь может быть другой.
— Ты чудовище, — прошептал он одними губами.
— Я твоя жена, — жестко парировала Тамара, и в её голосе звучал металл тюремной решетки, захлопнувшейся навсегда. — И я лучше знаю, что тебе нужно. Убери этот мусор с пола. Не хватало еще ноги порезать.
Она развернулась и пошла на кухню, оставив его стоять над трупом его несостоявшейся карьеры. Игорь медленно опустился на колени перед разбитым объективом. Он взял его в руки. Осколки жалобно звякнули. Внутри что-то гремело — сложная система автофокуса была уничтожена. Восстановлению не подлежит. Как и его жизнь.
Игорь сидел на полу еще минут десять. Он собирал микроскопические осколки стекла, впивающиеся в подушечки пальцев, но боли не чувствовал. Внутри него разлилась тягучая, серая пустота, похожая на туман, который поглощает звуки и смыслы. Он сгреб остатки линзы в совок, высыпал их в мусорное ведро и закрыл крышку. С глухим стуком пластика захлопнулась и его попытка стать кем-то другим.
— Ну, хватит сидеть как на поминках, — голос Тамары изменился до неузнаваемости. Из него исчезли визгливые нотки, пропала истерика. Теперь он звучал мягко, по-хозяйски уверенно и даже ласково. — Вставай, Игорек. Пол холодный, еще почки застудишь. Нам на больничный никак нельзя, тебе в понедельник оформляться.
Она подошла к нему, положила руку на плечо и слегка сжала. Это прикосновение обожгло Игоря сильнее, чем пощечина. Это был жест победителя, снисходительно треплющего по холке укрощенного зверя. Он дернулся, стряхивая её руку, и тяжело поднялся. Ноги были ватными.
— Телефон, — глухо сказал он, протягивая руку к столу. — Мне нужно позвонить.
— Правильно, — кивнула Тамара, наблюдая за ним с одобрением учительницы младших классов. — Звони прямо сейчас. Чтобы не тянуть. Скажи, что техника сломалась. Или что ты переоценил свои силы. Неважно. Главное — закрой эту тему.
Игорь набрал номер Кирилла, жениха, с которым они обсуждали ракурсы и локации еще вчера вечером. Гудки в трубке казались бесконечно долгими, как удары молотка по крышке гроба.
— Алло? Игорян? — голос друга был бодрым и полным предвкушения. — Что, решил еще раз тайминг уточнить? Мы тут как раз...
— Кирилл, привет, — перебил его Игорь. Собственный голос казался ему чужим, словно он слушал запись на старой кассете. — Я не смогу снимать. Прости.
На том конце повисла пауза.
— В смысле не сможешь? — тон Кирилла мгновенно упал. — Свадьба в субботу. Ты чего? Случилось что-то?
Игорь поднял глаза и встретился взглядом с Тамарой. Она стояла напротив, прислонившись бедром к кухонному столу, и внимательно следила за каждым движением его губ. В её глазах читался жесткий контроль: «Только попробуй сказать правду. Только попробуй пожаловаться».
— Камера накрылась, — соврал Игорь, чувствуя вкус пепла во рту. — Затвор заклинило. Ремонт займет месяц, а подменной тушки у меня нет. Я... я подвел вас. Извини. Ищите кого-то срочно.
— Да ты охренел, Игорян! — взорвался Кирилл. — Где я тебе за два дня найду фотографа за такой прайс? Ты же обещал! Мы же договорились!
— Прости, — повторил Игорь и нажал отбой. Он не мог больше слушать. Он чувствовал себя предателем, трусом и ничтожеством.
Он положил телефон на стол экраном вниз, словно пряча улику.
— Молодец, — Тамара улыбнулась. Это была широкая, светлая улыбка женщины, у которой всё идет по плану. — Видишь? Небо на землю не упало. Найдут другого. Свадьба — дело житейское. Зато теперь у тебя голова болеть не будет. Никакой ответственности, никакой беготни.
Она развернулась и загремела кастрюлями, мгновенно переключаясь в режим «заботливой жены».
— Я сейчас котлеты разогрею, с пюрешкой. Твои любимые, с чесночком. Ты голодный, наверное, столько нервов потратил. А завтра с утра к отцу поедем. Я ему уже эсэмэску кинула, что ты согласен. Он так обрадовался, Игорь! Говорит, давно пора было за ум взяться. Мастер цеха — мужик мировой, он тебя в обиду не даст. Будешь при деле, в коллективе, стаж пойдет. Это тебе не картинки щелкать, это реальная жизнь.
Игорь молча прошел в спальню. Он взял сумку с уцелевшей камерой — теперь бесполезной черной коробкой без «глаза» — и засунул её на самую верхнюю полку шкафа, в дальний угол, за коробки с зимней обувью. Поглубже. Чтобы не видеть. Чтобы не вспоминать.
Когда он вернулся на кухню, на столе уже стояла дымящаяся тарелка. Запах жареного мяса и лука казался тошнотворным, но он сел. Привычка подчиняться сработала быстрее, чем отвращение.
Тамара села напротив, подперев подбородок рукой. Она смотрела, как он ест, и её лицо лучилось спокойствием. Буря миновала. Угроза устранена. Конкурент в виде творчества, свободы и потенциальных «моделей» был уничтожен физически и морально.
— Вкусно? — спросила она.
— Да, — механически ответил Игорь, пережевывая безвкусную массу.
— Вот и славно. В выходные на дачу съездим, грядки надо вскопать. Поможешь тестю забор поправить. Воздухом подышишь. А то засиделся ты в своих мечтах, оторвался от земли. Ничего, Игорек, ничего. Работа руками — она лечит. Она всю дурь из головы выбивает.
Игорь кивнул, глядя в тарелку. Он представил себе этот завод. Грохот станков, запах масла, прокуренная раздевалка, разговоры о футболе и бабах, серые стены, серые лица. Это была его жизнь на ближайшие двадцать лет. От звонка до звонка. Под присмотром отца на работе. Под присмотром жены дома.
Он посмотрел на свои руки. Они еще помнили тяжесть камеры, холод металла, то самое чувство, когда ловишь идеальный кадр. Но это ощущение уже начало стираться, уступая место тупой, ноющей боли в груди.
— Ты правду говорила, — тихо сказал он, отодвигая тарелку.
— Что? — Тамара наливала чай, и струя кипятка звонко ударяла о дно чашки.
— Каждому своё место. Моё место — у станка.
Тамара поставила перед ним кружку с чаем и наклонилась, целуя его в макушку. Поцелуй был холодным и влажным, как печать на приговоре.
— Конечно, милый. Я же говорила. Я всегда знаю, что для нас лучше. Кушай. Завтра рано вставать.
Она включила телевизор, и комнату наполнил бессмысленный шум какого-то ток-шоу. Игорь сидел неподвижно, глядя в одну точку. В его глазах погас тот огонек, который зажегся, когда он принес домой коробку с техникой. Теперь там была только темнота. Удобная, безопасная, контролируемая темнота. Тамара, бросив быстрый взгляд на сгорбленную спину мужа, удовлетворенно кивнула сама себе и пошла вытирать пыль с полок, напевая какой-то незатейливый мотив. Все было на своих местах. Игрушка сломана, муж остался дома, и никто больше не посмеет смотреть на мир иначе, чем она ему разрешила…