— Ты решил устроить проставу за новую должность у нас на кухне? Ты позвал двенадцать мужиков с завода жрать мои котлеты, потому что зажал деньги на кафе? Я тебе не повариха в столовой! Звони им и разворачивай, или я высыплю весь этот салат тебе на голову, когда они придут! — орала жена, увидев, как муж тащит в дом ящики с дешевой водкой и требует срочно накрывать на стол.
Светлана стояла в дверном проеме, не выпуская из рук тяжелую сумку с продуктами, которые она купила для скромного ужина на двоих. Её пальто было расстегнуто, шарф сполз набок, а на лице застыла маска абсолютной, беспросветной усталости, которая мгновенно сменилась гримасой гнева. Прямо перед ней, перегородив узкий коридор «двушки», громоздились картонные коробки с синими штампами. Стекло внутри предательски звякнуло, когда Борис, пыхтя и отдуваясь, опустил очередной ящик на линолеум, оставив на полу грязный, маслянистый след от рабочих ботинок.
От мужа несло смесью машинного масла, застарелого пота и дешевого табака — тем самым въедливым запахом заводской раздевалки, который Светлана ненавидела всей душой. Борис выпрямился, утирая лоб рукавом куртки, и посмотрел на жену с выражением искреннего недоумения, смешанного с раздражением человека, которого отвлекают от важной миссии по спасению мира.
— Светка, ну чего ты орешь с порога? Соседи услышат, — буркнул он, но в голосе не было ни капли вины, только досада. — Какой ресторан? Ты цены видела? Там ценник конский, за одну нарезку три шкуры дерут. А мне проставиться надо, понимаешь? Традиция. Меня старшим мастером назначили, мужики уважение проявили, поздравили. Я что, должен как крыса в кабинете запереться?
— Двенадцать человек, Боря... — тихо произнесла она, чувствуя, как внутри начинает пульсировать висок. — Ты притащил в дом, где мы живем, ящик паленой водки и хочешь загнать сюда двенадцать потных, шумных мужиков? После смены?
— Не паленая она, а нормальная, «Пшеничная», по акции взял, — огрызнулся Борис, пнув коробку ногой, чтобы она встала ровнее. — И не начинай мне тут интеллигенцию разыгрывать. Мужикам плевать на интерьеры, им главное — посидеть, поговорить. В зале стол разложим, книжкой. Табуретки у Петровича с третьего этажа я уже взял, они на балконе.
Он протиснулся мимо ошарашенной жены, задев её плечом, и по-хозяйски направился на кухню. Светлана, словно во сне, пошла за ним, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Она мечтала об этом вечере весь день: горячий душ, тишина, легкий салат и сериал. А вместо этого её квартира превращалась в филиал заводской наливайки.
Картина, открывшаяся на кухне, заставила её замереть. Уютное, идеально чистое пространство, которое она надраивала все выходные, выглядело так, словно здесь только что прошел обыск.
В кухонной раковине, прямо в заводской полиэтиленовой упаковке, валялись три огромные, синюшные куриные тушки. Они были свалены в кучу и залиты горячей водой из-под крана — видимо, Борис решил таким варварским способом ускорить разморозку. Вода переливалась через край миски, капая на пол. На столе, прямо на чистой клеенке, громоздилась гора немытого картофеля, из которой сыпалась сухая земля. Рядом валялись вскрытые пакеты с майонезом, буханки черного хлеба, небрежно вываленные из пакета, и банки с её домашними соленьями, которые муж, судя по всему, доставал с антресолей, не утруждая себя протиранием пыли с крышек.
— Ты с ума сошел... — выдохнула Светлана, роняя сумку на стул. — Ты хочешь, чтобы я сейчас, после двенадцати часов на ногах, готовила на эту ораву? Чистила ведро картошки? Жарила этих... синих птиц?
Борис уже схватил нож и с остервенением кромсал хлеб, отрезая куски толщиной в два пальца. Крошки летели на пол, на его свитер, на стол.
— А кто готовить будет? Пушкин? — рявкнул он, не оборачиваясь. — Я добытчик, я все принес. Куры есть, картоха есть, огурцы твои достал. Твое дело — метнуться кабанчиком и на стол накрыть. Времени вагон, они к семи подтянутся, пока помоются, пока переоденутся. У тебя полтора часа.
— Я не буду этого делать, — сказала Светлана ледяным тоном. Внутри у неё что-то оборвалось. Та тонкая нить терпения, на которой держался их брак последние годы, лопнула со звонким щелчком.
Борис замер с ножом в руке. Он медленно повернулся к ней, и его лицо, широкое, мясистое, начало наливаться нездоровой краснотой.
— Чего ты сказала? — переспросил он, делая шаг к ней. — Ты, мать, не попутала берега? У меня сегодня праздник. Меня повысили! Это, между прочим, и к твоей зарплате прибавка. Ты должна радоваться и мужа поддерживать, а не губы дуть.
— Я рада за твою должность, Боря, — Светлана смотрела ему прямо в глаза, стараясь не показывать страха, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Но я не нанималась к тебе в прислугу. Ты сэкономил пять тысяч на кафе, решив, что моя работа ничего не стоит. Что я — бесплатный комбайн. Так вот, новость для тебя: кухня закрыта.
— Да ты че несешь?! — взревел Борис, швыряя нож на столешницу. — Ты хочешь меня перед бригадой опозорить? Мужики придут, а у меня стол пустой? Ты понимаешь, что они про меня скажут? Что я подкаблучник, что я бабу свою построить не могу!
— Это твои проблемы, — отрезала она. — Закажи пиццу. Купи колбасы. Вари пельмени. Делай что хочешь. Но я к этой плите не подойду.
— Пиццу?! — взвизгнул он, словно она предложила ему продать почку. — Ты видела, сколько пицца стоит на двенадцать рыл? Я че, миллионер? Я лучше на эти деньги еще два ящика водки возьму, чтоб люди нормально отдохнули! Ты мне тут характер не показывай!
Он схватил грязную сетку с остатками картошки и с грохотом швырнул её в раковину, прямо поверх курицы. Грязные брызги вперемешку с куриной сукровицей полетели во все стороны — на кафельный фартук, на светлые шторы, на пальто Светланы.
— Живо фартук надела! — заорал он, брызгая слюной. Глаза его налились кровью. — Чтобы через час все шкворчало! И котлеты доставай из морозилки, все запасы! Я сказал — стол должен ломиться! Не позорь меня, Света, по-хорошему прошу, не доводи до греха!
Светлана медленно, с брезгливостью стряхнула грязную каплю с лацкана пальто. Она видела перед собой не мужа, а чужого, агрессивного хама, который искренне верил в свое право приказывать.
— Ты сам все это затеял, — тихо произнесла она. — Вот сам и расхлебывай. Я иду в душ. И если я выйду и увижу здесь этот свинарник, я просто уйду из дома. А ты будешь объяснять своим друзьям, почему они закусывают водку сырой картошкой.
Она развернулась и вышла из кухни, спиной чувствуя его тяжелый, ненавидящий взгляд. Борис остался стоять посреди разгрома, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. В его голове не укладывалось, как этот отлаженный механизм под названием «жена» вдруг посмел дать сбой в самый ответственный момент.
Светлана вышла из ванной через двадцать минут, переодевшись в старые домашние штаны и растянутую футболку. Она надеялась, что шум воды смыл с неё не только заводскую пыль, но и этот липкий, унизительный разговор. Однако, стоило ей открыть дверь, как в нос ударил резкий запах паленого масла вперемешку с тяжелым духом сырого мяса.
На кухне творилось нечто невообразимое. Борис, красный как рак, метался между столом и плитой, создавая вокруг себя зону стихийного бедствия. Он решил доказать жене, что её «женская доля» — это ерунда, с которой любой нормальный мужик справится одной левой, но реальность жестоко била его по самолюбию.
— Ты думаешь, это высшая математика? — прорычал он, заметив Светлану в дверях. Он держал в руке нож так, словно это был топор, и с остервенением счищал кожуру с картофелины. Очистки летели веером: на пол, в раковину, прилипали к его влажным рукам. — Картошку почистить — ума палата не нужна! Я в армии на роту чистил, пока ты в куклы играла!
Светлана молча прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. Зрелище было жалким и отвратительным одновременно. Раковина, еще утром сиявшая белизной, была забита грязными ошметками вперемешку с землей. Вода не уходила, собираясь в мутную, коричневую лужу, в которой плавали куски той самой «синей» курицы.
Борис, не глядя на жену, швырнул очищенную картофелину в кастрюлю с такой силой, что вода выплеснулась на плиту. Раздалось шипение, повалил пар.
— Пять тысяч! — вдруг выкрикнул он, тыча в сторону Светланы ножом. — Пять кусков я сэкономил! Тебе деньги ляжку жгут? Ты хоть понимаешь, сколько горбатиться надо за эти бабки? Я лучше эти деньги в машину вложу или на дачу отложу. А ты готова все спустить на официантов, лишь бы самой пальцем не шевелить!
— Ты не сэкономил, Боря, — спокойно заметила Светлана, глядя, как он хватает скользкую, полуразмороженную курицу. — Ты просто украл у меня вечер отдыха и превратил нашу квартиру в помойку. Посмотри под ноги.
Борис глянул вниз. Он стоял в луже воды, наступив на картофельную очистку, которая размазалась по линолеуму грязным пюре.
— Не учи меня жить! — взревел он, отшвыривая курицу на разделочную доску. Удар был такой, что банка с солью подпрыгнула и упала, рассыпав содержимое по столу. — Твое дело — помогать мужу, а не стоять над душой как надзиратель! Я, между прочим, для семьи стараюсь. Должность получил — значит, деньги будут. А ты вместо благодарности морду воротишь.
Он схватил тесак и с размаху ударил по куриной тушке. Лезвие соскользнуло по ледяной кости, и кусок мяса отлетел на пол, прямо в ту самую грязь, которую он развел. Борис выругался матом, поднял кусок, сполоснул его под тонкой струйкой воды из забитого крана и швырнул на раскаленную сковороду.
Кухню тут же заволокло едким, сизым дымом. Масло, встретившись с водой, начало стрелять во все стороны. Жирные капли летели на кафельный фартук, на вытяжку, на лицо Бориса. Он отпрыгнул, матюкаясь и размахивая руками, но огонь не убавил.
— Ты сгоришь сейчас вместе со своими котлетами, — равнодушно сказала Светлана, не делая попытки помочь.
— Заткнись! — заорал Борис, хватая крышку и пытаясь накрыть чадящую сковороду. — Это все из-за тебя! Стоишь тут, каркуша, под руку говоришь! Если бы ты, как нормальная баба, встала и сделала, все было бы чисто и вкусно! А теперь жри, что дают!
Он повернулся к ней, и Светлана увидела в его глазах не просто злость, а настоящую, черную ненависть. Ненависть человека, который понимает, что облажался, но никогда, ни за что в этом не признается. Ему нужен был виноватый. И этот виноватый стоял сейчас перед ним.
— Ты думаешь, ты кто такая? — продолжал он, наступая на неё. Фартук он надеть не догадался, и теперь его парадная рубашка была покрыта мелкими жирными пятнами. — Королева английская? Принцесса на горошине? Я тебя из общаги забрал, в свою квартиру привел! Ты здесь живешь, пользуешься всем, а как до дела доходит — так «я не нанималась»? Да ты обязана мне!
— Я работаю наравне с тобой, Борис, — голос Светланы стал жестче. — И зарабатываю ненамного меньше. Я не прислуга, которую ты подобрал на помойке.
— Да кому ты нужна со своей зарплатой! — он махнул рукой, едва не задев банку с огурцами. — Копейки твои! Главное — кто в доме хозяин, кто стены держит! Мужик держит! А баба должна уют создавать. А от тебя какой уют? Вонь одна и нервы!
Он снова метнулся к плите, где курица уже начинала пригорать снаружи, оставаясь ледяной внутри. Борис, пытаясь спасти ситуацию, начал яростно переворачивать куски вилкой, царапая тефлоновое покрытие дорогой сковороды, которую Светлана купила с премии и берегла как зеницу ока. Скрежет металла о металл резанул по ушам.
— Ты портишь посуду, — заметила она.
— Да плевать мне на твою посуду! — рявкнул он, брызгая слюной. — Куплю новую! Заработаю и куплю! Ты о вещах думаешь, шкурная твоя душа, а обо мне ты подумала? Мужики сейчас придут, а у меня жрать не готово! Ты хочешь, чтобы я перед ними лохом выглядел?
Он схватил банку с огурцами, пытаясь открыть тугую крышку жирными руками. Руки соскальзывали. Борис покраснел от натуги, жилы на шее вздулись.
— Открой! — он сунул банку ей под нос. — Хоть это сделай, бесполезная!
Светлана даже не шелохнулась. Она смотрела на мужа с холодным любопытством исследователя, наблюдающего за агонией подопытного насекомого.
— Нет, — коротко ответила она.
Борис взревел, как раненое животное. Он со всей дури ударил дном банки о столешницу. Стекло выдержало, но крышка не поддалась. Тогда он схватил консервный нож и с остервенением вогнал его в жестяную крышку, распарывая металл. Рассол брызнул фонтаном — на стол, на хлеб, ему в лицо.
— Сука! — взвыл он, вытирая глаза грязным кулаком. — Ты добилась своего? Довольна? Смотри, как мужик мучается! Тебе же в кайф, да? Вампирша!
На кухне воцарился смрад горелого мяса, кислого рассола и мужского пота. Борис стоял посреди этого хаоса, жалкий, грязный, злой, с ножом в одной руке и тряпкой в другой, пытаясь одновременно перевернуть курицу и вытереть стол.
— У тебя осталось сорок минут, Боря, — сказала Светлана, взглянув на настенные часы. — Они скоро будут здесь. А у тебя даже хлеб не нарезан нормально.
Это было масло в огонь. Борис швырнул тряпку на пол, прямо в лужу у раковины.
— Да пошла ты! — прошипел он. — Вали отсюда! С глаз моих долой! Я сам все сделаю. Без сопливых. Но учти: этот вечер я тебе припомню. Каждую копейку, каждую нервную клетку ты мне отработаешь.
Светлана молча развернулась и ушла в комнату. Она слышала, как на кухне что-то с грохотом упало, как Борис матерится, пытаясь спасти безнадежно испорченный ужин. Но ей было все равно. Внутри неё росла уверенность, что этот вечер станет последним вечером их брака. И от этой мысли ей стало удивительно легко.
Телефон Бориса, лежавший на липком от пролитого масла столе, вдруг ожил и завибрировал, издавая противный, дребезжащий звук, словно бормашина. Экран засветился именем «Михалыч Цех». Борис вздрогнул всем телом, будто его ударили током, и схватил трубку влажной, трясущейся рукой. На лицо он тут же натянул фальшивую, приторно-радостную гримасу, хотя глаза бегали по кухне в панике затравленного зверя.
— Да, Михалыч! Здарова, мужики! — заорал он в трубку, стараясь перекричать шум вытяжки, которая безуспешно боролась с дымом. — Что? Да, код домофона тридцать восемь, вэ. Третий этаж. Жду, орлы, жду! Поляна накрыта, водка стынет!
Он сбросил вызов и швырнул телефон на подоконник. Улыбка сползла с его лица мгновенно, сменившись выражением животного ужаса. «Водка стынет» — это было вранье. Ящики стояли в коридоре, теплые, как батарея отопления. А на столе... На столе лежал гастрономический труп его карьеры.
Курица, которую он в панике пытался реанимировать, представляла собой обугленные снаружи и кровоточащие внутри куски, плавающие в жирной жиже. Картошка разварилась в пюре, но воду он слить забыл, и теперь это напоминало клейстер для обоев. Нарезка хлеба выглядела так, будто батон рвали зубами.
Борис метнулся в комнату, где сидела Светлана. Она листала ленту в телефоне, даже не подняв головы на его топот.
— Света! — прохрипел он, хватая её за плечо. Пальцы у него были жирные, и на чистой футболке жены тут же осталось пятно. — Они внизу! Они уже у домофона! Ты понимаешь?!
Светлана брезгливо стряхнула его руку, словно смахнула навозного жука.
— И что? — спросила она, не отрываясь от экрана. — Ты же сказал, что сам справишься. Мужик сказал — мужик сделал.
— Да хватит тебе! — взвизгнул Борис, срываясь на фальцет. — Ну поругались, ну бывает! Сядь, нарежь колбасу! Открой шпроты! Ну нельзя же так, Светка! Это же позор на весь завод будет! Они же меня засмеют, скажут, что я безрукий, что жена меня ни во что не ставит!
— А ты и есть безрукий, — спокойно ответила она, вставая с дивана. — И я тебя ни во что не ставлю. Ты это заслужил.
Она прошла на кухню. Борис кинулся за ней, в его глазах вспыхнула надежда. Он решил, что она всё-таки сдалась, что бабская жалость взяла верх.
— Вот, вот нож! — он сунул ей в руки грязный тесак. — Колбаса в холодильнике, палка «Краковской». Режь кружочками, потоньше, чтоб на всех хватило! А я пока водку...
Он подскочил к морозилке, рванул дверцу. Места там не было — всё было забито её заготовками: ягодами, грибами, порционным мясом.
— Куда ставить-то, твою мать?! — заорал он и, не долго думая, схватил пакет с замороженной вишней, которую Света собирала всё лето у матери на даче, и швырнул его прямо на пол. Пакет лопнул, бордовые ягоды раскатились по грязному линолеуму, как капли запекшейся крови. Следом полетел контейнер с домашними пельменями.
— Освобождай место! — рявкнул он, запихивая теплые бутылки в освободившееся пространство. — Водка должна быть ледяной!
Светлана смотрела на рассыпанную вишню. На то, как он топчет её своими ботинками, втаптывая ягоды в грязь и картофельные очистки. В этот момент в ней умерло даже то крохотное чувство жалости, которое могло бы шевельнуться.
Она молча взяла со стола тарелку с той самой «готовой» курицей.
— Ты что делаешь? — Борис обернулся, тяжело дыша. — Ставь на стол! В центр ставь!
— Ты собираешься кормить людей сырым мясом? — спросила она ровным голосом. — Внутри кровь, Боря. Сальмонеллез. Ты хочешь, чтобы вся бригада завтра с горшков не слезала? Или чтобы в инфекционку уехали?
— Да плевать! — заорал он, брызгая слюной. — Под водку сожрут! Не выкидывать же! Жарь давай, дожаривай!
Светлана подошла к мусорному ведру.
— Я не позволю устраивать отравление в моем доме, — сказала она и перевернула тарелку. Куски курицы с чавкающим звуком упали в ведро, прямо поверх разбитой банки и картофельной шелухи.
На секунду в кухне повисла тишина, нарушаемая только гудением холодильника. Борис смотрел в ведро, потом на жену. Его лицо посерело, губы затряслись.
— Ты... — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты специально... Ты тварь... Ты мне назло...
Он сделал шаг к ней, занося руку. В этот момент резкий, пронзительный звонок домофона разрезал воздух.
Дззззззз!
Звук был требовательный, наглый, нетерпеливый. Двенадцать человек стояли у подъезда и жаждали праздника.
Борис замер. Его рука бессильно опустилась. Он метался взглядом между дверью, пустым столом и мусорным ведром, где лежало его «горячее».
— Открой, — прошипел он, не глядя на неё. — Открой дверь. Я пока... я колбасу... я сейчас...
Он схватил палку колбасы, даже не сняв пленку, и начал кромсать её на весу, отрезая огромные, кривые ломти вместе с целлофаном. Куски падали на грязный стол, один укатился на пол, к раздавленной вишне.
— Я не буду открывать, — сказала Светлана, отступая в коридор. — Это твои гости. Твой праздник. Твой позор.
— Сука! — взревел Борис, бросая колбасу в стену. Жирное пятно расплылось на обоях. — Я тебя урою! Я тебя после них так отделаю, ты у меня кровью харкать будешь! Открывай, кому сказал!
Дззззззз! Дззззззз!
Домофон звонил уже не переставая. Кто-то настойчиво жал кнопку, явно теряя терпение.
Борис, красный, потный, с безумными глазами, кинулся в коридор, поскальзываясь на вишне. Он едва не упал, схватился за косяк, оставив на нем жирный отпечаток пятерни.
— Иду! Иду, мужики! — заорал он в трубку домофона, но нажал не кнопку открытия, а сброс. Руки не слушались.
Он посмотрел на Светлану. В его взгляде смешались ненависть и мольба утопающего.
— Света, пожалуйста... — прохрипел он, и это выглядело жалко. — Там хлеб... нарежь хлеб... Я их сейчас встречу, задержу на лестнице... Скажу, что у нас... пробка вылетела... Скажу что-то... А ты накрой! Просто накрой то, что есть! Ящики занеси!
Он схватил куртку, накинул её прямо на грязную рубашку, сунул ноги в ботинки, сминая задники.
— Если стол будет пустой, я тебя убью, — бросил он напоследок, распахивая входную дверь. — Слышишь? Убью!
Он выскочил на лестничную клетку, громко хлопнув дверью, чтобы заглушить звон в ушах. Ему нужно было выиграть время. Ему нужно было остановить эту лавину, которую он сам же и вызвал.
Светлана осталась стоять в коридоре. Она смотрела на захлопнувшуюся дверь. В нос бил запах гари, дешевой колбасы и мужского страха. Она медленно перевела взгляд на замок. На ту самую массивную щеколду, которую они поставили год назад «от воров».
Её рука потянулась к металлическому рычажку. Движение было плавным, уверенным, без тени сомнения.
Щелк.
Стальной стержень мягко вошел в паз.
Светлана прислушалась. За дверью слышался топот множества ног, гулкие голоса, смех и громкий, заискивающий голос Бориса: «О, Михалыч! А вы чего так быстро? Лифт-то не работает, пешочком, пешочком, для аппетита!».
Она повернула еще и нижний замок. Два оборота. Теперь снаружи открыть было невозможно. Ни ключом, ни отмычкой, ничем, кроме тарана.
Щелчок замка прозвучал как выстрел, но для Бориса, стоявшего по ту сторону с натянутой до ушей улыбкой, он остался незамеченным. Он был слишком занят тем, что изображал радушного хозяина перед толпой мужиков, которые, тяжело дыша и распространяя запах курева и пота, поднимались на третий этаж. Лестничная клетка мгновенно стала тесной. Гул голосов, грубый смех, звон бутылок в пакетах — всё это слилось в единый шум, от которого у Бориса заложило уши.
— Ну что, Боря, где поляна? Живот к позвоночнику прилип! — гаркнул пузатый Михалыч, старший смены, хлопая Бориса по плечу так, что тот чуть не прикусил язык. — Жена-то расстаралась, поди? Котлетки, огурчики?
— Обижаешь, Михалыч! Всё как в лучших домах! — Борис нервно хохотнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Сейчас, мужики, сейчас. Ключи только... где ключи...
Он суетливо похлопал по карманам, достал связку и дрожащей рукой направил ключ в скважину. Металл звякнул, ключ вошел легко, повернулся на два оборота, но дверь не шелохнулась. Она стояла насмерть, словно приваренная к косяку.
Борис дернул ручку раз, другой. Ничего. Внутри его головы словно взорвалась петарда. Он знал, что это значит. Ночная задвижка. Та самая, которую он сам прикручивал год назад, хвастаясь перед соседом надежностью.
— Э, Боря, ты чего там копаешься? Открывай, трубы горят! — раздался недовольный голос из задних рядов.
— Заело... Что-то заело, мужики, погодите... — пролепетал Борис, наваливаясь на дверь плечом. — Светка! Света! Открой, это я! Ключ не срабатывает!
За дверью была тишина. Мертвая, плотная тишина, которая пугала больше, чем любой крик.
Светлана стояла в коридоре, прислонившись спиной к холодному металлу двери. Она слышала каждое слово, каждое шарканье ног, каждый нервный вздох мужа. Её сердце билось ровно, гулко, но страха больше не было. Было только ледяное спокойствие хирурга, ампутирующего гангренозную конечность.
Она медленно прошла на кухню. Там всё ещё царил хаос: раздавленная вишня на полу напоминала место преступления, в раковине кисли грязные очистки, а воздух был пропитан запахом гари. Светлана взяла большой черный мешок для мусора. С методичностью робота она начала сгребать со стола всё, к чему прикасался Борис. Хлеб, искромсанный грязным ножом — в мешок. Банка с огурцами, залившая рассолом скатерть — в мешок. Надкусанная палка колбасы — туда же.
— Света! Ты чего, оглохла?! — голос Бориса за дверью сорвался на визг. Он начал барабанить кулаком по металлу. Бум-бум-бум. — Открывай, сука! Гости пришли! Не позорь меня!
— Слышь, Борь, а она тебя походу не пускает, — раздался чей-то ехидный смех, и по лестнице прокатилась волна смешков. — Ты ж говорил, жена — золото, всё готово. А тут «не пущу»?
— Да она в душе просто! Вода шумит, не слышит! — Борис врал, и его голос дрожал от паники. Он пнул дверь ногой. — Света! Открой сейчас же, или я дверь вынесу!
Светлана завязала мусорный мешок тугим узлом. Она подошла к домофону, сняла трубку, но не нажала кнопку открытия. Она просто слушала, как её муж уничтожает остатки своего достоинства.
— Мужики, да вы чего, сейчас всё будет! — лебезил он перед коллегами. — Ну, баба, ну, бывает, переклинило. Сейчас откроет, никуда не денется. Квартира-то моя!
— Твоя, говоришь? — раздался за дверью густой бас Михалыча. Веселье из его голоса исчезло. — Борь, мы полчаса сюда тащились. Водка теплая, жрать охота. Если у тебя дома скандал, так бы и сказал. На кой хер ты нас позвал цирк этот смотреть?
— Да какой скандал! Михалыч! Всё нормально! — Борис уже бился в дверь всем телом. — Света!!! Тварь!!! Открой, я тебя убью!!!
Светлана подошла к самой двери. Она знала, что он её услышит.
— Борис, — сказала она громко и четко.
Стук мгновенно прекратился.
— Света! Слава богу! Открывай! — выдохнул он, прижавшись губами к замочной скважине. — Мужики ждут! Быстро!
— Забирай своих мужиков, Борис, — произнесла она, глядя в глазок. Она видела его искаженное, потное лицо, видела толпу хмурых мужчин за его спиной. — Забирай их и иди в кафе. Или в гараж. Или на теплотрассу. Здесь тебе больше не наливают.
— Ты че несешь?! — взревел он, понимая, что она говорит это при всех. — Ты охренела?! Это мой дом! Я здесь хозяин! Я мужиков привел!
— Ты привел их в свинарник, который сам устроил, — отрезала Светлана. — Еды нет. Котлет нет. Есть только сырая курица в мусорном ведре и твоя водка в коридоре. Кстати, можешь не возвращаться. Я завтра сменю личинку замка.
— Что?! — Борис задохнулся от ярости. — Да я сейчас МЧС вызову! Я дверь болгаркой срежу! Ты у меня на улице ночевать будешь!
— Вызывай, — равнодушно ответила она. — А пока будешь резать, расскажи коллегам, как ты зажал пять тысяч на их угощение и хотел заставить меня после смены обслуживать двенадцать человек. Думаю, им будет интересно послушать про твое уважение к коллективу.
За дверью повисла тяжелая, звенящая пауза. Борис замер, осознав, что она только что вбила последний гвоздь в крышку гроба его репутации.
— Так, Боря, — голос Михалыча прозвучал как приговор. — Понятно всё. Слышь, мужики, пошли отсюда. Ловить тут нечего. Жмот ты, Боря. И трепло.
— Михалыч, стой! Да она врет! — Борис метнулся за ними, но послышался звук удаляющихся шагов. — Мужики! Куда вы?! А водка?! У меня три ящика водки!
— Пей сам свою водку, — донеслось с нижнего пролета. — На лавочке.
Топот двенадцати пар ног затих внизу. Хлопнула тяжелая подъездная дверь.
Борис остался один на лестничной клетке, в окружении коробок с дешевой «Пшеничной», которую он так и не успел занести в квартиру. Он стоял перед закрытой дверью, красный, взмыленный, униженный до предела. Его новая должность, его авторитет, его «простава» — всё превратилось в пыль за пятнадцать минут.
Он медленно сполз по стене на корточки. Злость ушла, оставив после себя пустоту и липкий страх перед будущим. Он знал Светлану. Если она закрыла задвижку — это конец. Она не откроет ни через час, ни через день.
— Света... — проскулил он тихо, без прежнего гонора. — Ну пусти... Куда я пойду-то? Ночь на дворе...
В ответ он услышал лишь, как с той стороны дважды повернулся ключ в верхнем замке, окончательно отрезая его от прошлой жизни. Щелкнул выключатель — в прихожей погас свет.
Светлана прошла в спальню, не чувствуя ног. Она села на кровать, в темноте, и посмотрела на свои руки. Они пахли дешевым мылом, которым она пыталась смыть запах гари. Ей не было жаль его. Ей не было страшно. Впервые за восемь лет в квартире была идеальная, благословенная тишина, которую не нарушал ни бубнеж телевизора, ни пьяные рассуждения о величии, ни требования подать ужин.
Она достала телефон, заблокировала номер мужа и легла поверх покрывала, глядя в потолок. Завтра будет тяжелый день: менять замки, собирать его вещи в мешки и выставлять их на лестницу. Но это будет завтра. А сегодня она наконец-то будет спать в тишине…