Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Вранье. Никакого кино не показывают. Никаких счастливых моментов из детства, маминых блинчиков или первого поцелуя на выпускном.
В голове только белый шум. И холод.
Такой пронизывающий, что кажется, будто у тебя вместо крови по венам течет жидкий азот.
Я стою на карнизе шестнадцатого этажа. Подо мной — Москва. Она похожа на гигантскую, равнодушную микросхему, расчерченную огнями проспектов и желтыми квадратами чужих окон. Там, внизу, люди спешат домой, варят ужин, ругаются, занимаются любовью. Там жизнь.
А здесь, наверху, только ветер. Он злой, февральский. Он бьет меня в грудь, пытаясь столкнуть назад, на безопасный бетон балкона. Или, наоборот, подталкивает в спину? Я уже не понимаю.
В правой руке я сжимаю телефон. Пальцы посинели и почти не гнутся, но я продолжаю цепляться за этот кусок пластика, как за спасательный круг. Хотя на самом деле это — якорь, который тянет меня на дно.
Экран уже погас, но я все равно вижу эти строчки. Они выжжены на сетчатке моих глаз.
«Алин, нам надо поговорить. Я не приду сегодня. И завтра. Я остаюсь у Кристины. Она беременна. Прости, так вышло. Я подам на развод сам, тебе ничего делать не надо».
«Тебе ничего делать не надо».
Какая забота.
Пять лет брака. Две неудачные попытки ЭКО, после которых я собирала себя по кускам, а он держал меня за руку и говорил: «Мы справимся, мы — команда».
Оказывается, команда расформирована. Игрок заменен. Кристина. Его секретарша. Банально, как в дешевом сериале на «России-1». Только в сериалах героиня бьет посуду, режет костюмы мужа и уезжает в закат с красавцем-олигархом.
А я стою на крыше в одной тонкой домашней кофте и джинсах, и меня трясет. Не от холода. От осознания того, что меня больше нет.
Той Алины, которая любила рисовать акварелью, которая варила самый вкусный кофе с корицей, которая верила, что «в горе и в радости» — это не просто слова, — её больше не существует. Марк убил её одним сообщением в Телеграме.
Осталась только оболочка. Пустая, гулкая, в которой боль отражается эхом, становясь невыносимой.
Я смотрю вниз.
Машины кажутся игрушечными. Снег, который здесь, наверху, кружится чистыми белыми хлопьями, внизу превращается в грязную серую кашу.
Мне страшно?
Да. Животный ужас сжимает желудок ледяной рукой. Тело хочет жить. Сердце колотится, гоняя адреналин, легкие жадно хватают морозный воздух.
Но душа… душа уже мертва. И этот диссонанс — когда тело живет, а внутри чернота — мучительнее всего. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу выключить звук. Выключить свет. Выключить себя.
— Прости, мам, — шепчу я одними губами. Ветер уносит слова, разрывая их в клочья.
Телефон в руке вибрирует.
На экране высвечивается фото Марка. Он улыбается. Это фото мы сделали прошлым летом в Сочи. Он счастливый, загорелый. Мой.
Звонит.
Наверное, хочет обсудить детали развода. Или спросить, где лежат его документы на машину.
Я не хочу слышать его голос. Если я услышу его сейчас, я могу сломаться. Я могу передумать. Я могу спуститься вниз и продолжить существовать в этом аду, где я — бракованная, ненужная, замененная.
Я разжимаю пальцы.
Телефон выскальзывает из руки. Он летит вниз, кувыркаясь, светясь в темноте маленьким маячком. Я слежу за его падением.
Удара я не слышу. Слишком высоко. Он просто исчезает в темноте двора.
Всё. Связь оборвана.
Теперь моя очередь.
Я закрываю глаза.
Представляю, что я не на крыше, а на берегу моря. Что этот ледяной ветер — это соленый бриз. Что шум города — это шум прибоя.
Я делаю глубокий вдох.
Ледяной воздух обжигает легкие.
«Господи, если ты есть… просто прими меня. И пусть там не будет больно».
Я подаюсь корпусом вперед.
Центр тяжести смещается.
Ноги отрываются от бетона.
Секунда невесомости.
Это странное, пьянящее чувство свободы. Больше нет обязательств. Нет боли. Нет Марка. Нет Кристины.
Есть только полет.
Ветер свистит в ушах, превращаясь в вой сирены. Громкий, ритмичный, нарастающий вой.
Уиу-уиу-уиу.
Почему так громко?
Земля несется навстречу с чудовищной скоростью. Огни сливаются в одну сплошную полосу.
Удар.
Я ждала боли. Ждала хруста костей, темноты, конца.
Но удара о твердое не происходит.
Вместо асфальта меня принимает что-то мягкое. Холодное. Рыхлое.
Меня накрывает с головой.
Темнота.
Тишина.
Вой сирены обрывается резко, будто кто-то перерезал провод.
Я лежу, не в силах пошевелиться.
Где я?
Почему я чувствую холод? Разве мертвые чувствуют холод?
Я пытаюсь открыть глаза. Веки тяжелые, словно налиты свинцом.
Надо мной — не черное небо Москвы, подсвеченное рыжим заревом фонарей.
Надо мной — бесконечная, глубокая синева, усыпанная звездами, такими яркими, что больно смотреть. И ветви. Огромные, черные ветви деревьев, уходящие ввысь.
Я делаю вдох.
Воздух другой. Он не пахнет выхлопными газами и гарью.
Он пахнет хвоей. Морозом. И чем-то сладким, похожим на ладан.
Я жива?
Или ад выглядит как зимний лес?
Я пытаюсь приподняться, но тело кажется чужим. Легким, невесомым, словно из ваты.
И тишина.
Такая абсолютная, звенящая тишина, которой не бывает в мире живых. Ни гула машин, ни голосов, ни лая собак.
Только стук моего сердца?
Нет.
Я прислушиваюсь.
Сердца я не слышу.
Внутри меня — такая же тишина, как и снаружи.
Я медленно погружаюсь в сон. Или в забытье.
Последнее, что я вижу перед тем, как окончательно провалиться в темноту — это тень. Огромная тень, отделившаяся от деревьев. И звук.
Хруст снега под копытами.
Кто-то едет.
За мной.
Продолжить чтение книги можно 👉 тут по ссылке, автор Дарья Монте.