Таня и Иван выросли через забор друг от друга.
Этот старый, покосившийся забор из горбыля был символом многолетней вражды их семей — из-за какой-то забытой всеми, но свято хранимой обиды.
Но для Тани и Вани забор всегда был просто удобной лестницей в мир друг друга. Детские игры, потом первые робкие чувства, ссоры и примирения — всё происходило под сенью старой яблони, чьи ветви сплетались над их дворами, будто пытались стереть ненужную границу.
Они поступили в один столичный университет. Подали документы тайком.
Для родителей это была победа: «Хоть выбралась из-под их тени!» — думала мать Тани.
«Отлично, теперь мой Ваня подальше от той семьи», — радовался отец Ивана.
Они не знали, что их дети не просто уезжали учиться. Они уезжали, чтобы ,наконец, дышать полной грудью, не пряча улыбки и не разжимая сплетённых пальцев.
Каникулы стали испытанием. Вернувшись домой, Таня чувствовала себя шпионкой в тылу врага.
Мать, Лидия Петровна, смотрела на неё всё пристальнее. Заметила, что дочь пьёт чай без любимой мяты («пахнет противно»), увидела, как та резко побелела у холодильника от вида солёных огурцов.
Однажды утром, когда Таня, позеленев, бросилась в ванную, в голове у Лидии Петровны всё сложилось в ледяную, чудовищную картину.
Разговор был сухим и тяжёлым, как удар камня.
— Ты беременна. От него.
Это не был вопрос. Таня, глядя в пол, лишь кивнула. Тишину взорвал материнский крик — смесь ужаса, гнева и боли.
Посыпались обвинения, угрозы, требования «немедленно всё исправить».
«Ты погубила свою жизнь! Они — подлый род! Он тебя бросит, ясно ,как день!»
Таня не спорила. Она ушла в свою комнату, прижала ладони к ещё плоскому животу и плакала.
Не от страха, а от бессилия. Как разломать эту стену? Как доказать, что их с Ваней любовь — не ошибка, а самое настоящее чудо, которое теперь будет расти и станет ещё больше?
Шок от признания Тани сменился в душе Лидии Петровны леденящим ужасом.
Не просто страх за дочь-студентку. Это была паника, вывернутая наизнанку ненавистью к соседскому роду. В её сознании, отпрыск «тех» в жилах её внука — не жизнь, а порча, проклятие, позор на всю округу.
Таня заперлась в комнате. Отец, Николай, мрачно молчал на кухне, крутя в руках стакан.
«Обсудим завтра», — буркнул он.
Но Лидия Петровна не могла ждать. Мысль, как червь, точила мозг: «Пока не поздно. Пока никто не узнал. Надо избавиться».
В памяти всплыло имя — бабка Матрёна, на краю села. Про неё ходили тёмные слухи. Говорили, она не только от сглаза лечит, но и «решает проблемы», особенно женские. Лидия Петровна, всегда косившаяся на такое, сейчас цеплялась за это ,как за соломинку.
Под покровом ночи, накинув темный платок, она прокралась через огороды. Изба Матрёны пахла сушёной травой, землёй и чем-то кислым. Старуха с острыми, как у птицы, глазами выслушала её шёпот, полный злобы и страха.
— Горе-то какое, милая, — покачала головой Матрёна, но в её взгляде не было сострадания, а лишь холодный расчёт.
— Чужой кровью залито дитя. Не к добру оно. Смуту в роду принесёт. Можно поправить. Надо силу старую, травную, призвать.
Она дала Лидии Петровне небольшой холщовый мешочек с горькой, пыльной смесью.
— Заваришь крутым кипятком. Как чай. Дашь испить, когда сама спать ляжет. Три дня подряд. Природа всё сама решит, тихо, без шума. Будто и не было ничего.
Лидия Петровна сжала мешочек в потной ладони. Он жёг ей кожу. Всю дорогу домой её трясло.
Она представляла, как вернётся старая, спокойная жизнь. Дочь окончит институт, найдёт хорошего парня… А этот… этот кошмар растворится, как ни бывало.
Дома она, как в тумане, заварила «чай» в старой, никому не нужной чашке.
Руки дрожали. Когда она постучала в комнату к Тане, та лежала, уставившись в потолок.
— Доченька, попей, успокойся. Я понимаю, ты в шоке, — голос Лидии Петровны звучал фальшиво и хрипло.
— Выпей, уснёшь.
Таня села. Взяла чашку. И вдруг замерла. Она посмотрела не на чай, а прямо в глаза матери. И в этих глазах, полных боли и непонимания, что-то вспыхнуло — животный, инстинктивный страх.
Она вспомнила, как мама в детстве давала ей мяту от тошноты, а этот отвар пах иначе. Горько-сладко и… смертельно знакомо. Она читала о таких «женских» травах.
— Что это, мама? — тихо спросила Таня, и её тихий голос прозвучал громче любого крика.
— Это… ромашка, мята… чтобы успокоиться, — залепетала Лидия Петровна, не в силах выдержать её взгляд.
— Ты сходила к Матрёне? — вопрос повис в воздухе лезвием ножа. Слухи о бабке ходили и среди молодёжи.
Лидия Петровна побледнела. Её молчание было красноречивее любых слов.
В глазах Тани сначала был ужас, потом невероятная боль, будто её предали самым страшным способом на свете.
И наконец — сталь.
Она медленно, с невероятным достоинством, поставила чашку на тумбочку. Поднялась с кровати.
— Хорошо, — сказала она ледяным тоном.
— Если мой ребёнок — такое чудовище для тебя, что его нужно убить, то и мне здесь не место. Я — часть его. Я — его мать.
Она стала собирать вещи в старый рюкзак. Лидия Петровна онемела, парализованная содеянным.
— Куда ты?! Стой! Я же… я же для твоего же блага!
— Моего блага — это любить и защищать своего ребёнка. Даже от родной бабушки, — Таня повернулась к ней, и слёзы текли по её лицу, но голос не дрогнул.
— Ты не хотела его видеть. Теперь и меня не увидишь.
Она вышла из комнаты, прошла мимо отца, который, услышав последние слова, встал как вкопанный.
— Таня! — рявкнул он.
— Папа, мама хотела отпоить меня ядом. От соседки-знахарки. Чтобы убить твоего внука, — бросила она ему прямо в лицо и вышла из дома, хлопнув дверью.
Ночью раздался отчаянный стук в доме Ивана. На пороге, трясясь от холода и нервной дрожи, стояла Таня.
— Она… она хотела его отравить. Травы. Матрёна, — она могла выговорить только отрывистые фразы.
Иван, побледнев, обнял её, а его отец, Сергей, слушая эту историю, не стал злорадствовать.
На его лице отразились шок и отвращение.
— Ну что ж, — мрачно сказал он.
— Теперь вы точно здесь не в безопасности. Собирайтесь. Отвезу вас на вокзал, поедете в город, к моей сестре. А тут… — он посмотрел в сторону дома соседей, где уже слышался приглушённый женский вой и грохот, — тут пусть разбираются с тем, до чего докатились.
На рассвете машина увозила Ивана и Таню прочь от дома, который должен был быть их крепостью.
А в доме Тани стояла ледяная тишина. Лидия Петровна сидела на кухне перед полной чашкой остывшего, горького отвара. Николай молча сгрёб со стола мешочек с травами и бросил его в печь. Вспыхнул яркий, зловещий огонь.
— Ты знала, что она уйдёт? — спросил он, не глядя на жену.
— Я думала… она послушает… — выдохнула Лидия.
— Она уже не девочка. Она — мать. Как и ты. Только ты свою материнскую любовь в ненависть превратила. И дочь потеряла.
Лидия Петровна смотрела на огонь в печи. Там горели не просто травы. Там сгорали её предрассудки, её злоба, её мир, который рухнул в одночасье.
И она понимала, что страшнее, чем крик и скандал, бывает только эта оглушающая тишина в доме, где больше нет дочери.
И где виновата в этом только она сама. Теперь им с Николаем предстояло жить с этой мыслью и с пустотой, которую уже ничем нельзя было заполнить.
Прошло время. Многое поутихло, боль стала тупее.
Таня и Иван не пошли обходными путями. Взялись за руки и, как когда-то в детстве, обошли забор.
Не постучали, а просто вошли в дом Тани, где за столом с каменными лицами сидели её родители. В гостиной висел портрет деда, с которого, собственно, и началась эта вековая вражда.
— Мы любим друг друга, — голос Ивана звучал непривычно громко для этого дома.
— Мы не предали и не обманули семьи. Мы просто создаём свою. У нас будет ребёнок. И мы хотим, чтобы у него были бабушки и дедушки. Все.
Лидия Петровна хотела закричать, но посмотрела на дочь. Таня стояла, прижавшись к Ивану, и смотрела на мать не с вызовом, а с мольбой.
И с такой взрослой, бездонной любовью в глазах, что сердце матери сжалось.
Отец Тани, суровый Николай, молча наблюдал за Иваном — за его прямой спиной, за рукой, которая крепко держала руку его дочери.
Он видел не мальчишку из враждебной семьи, а молодого мужчину, который пришёл взять на себя ответственность.
— И что… что вы сейчас будете делать? — глухо спросил Николай.
— Завершим учёбу. Я уже нашел подработку. Снимем комнату. А потом… — Иван посмотрел на Таню, и она кивнула, давая ему сказать.
— А потом мы вернёмся. Потому что это наш дом. И мы хотим, чтобы наш ребёнок бегал по этому двору. И чтобы он не знал, что тут когда-то был забор.
Наступила тишина. Лед тронулся не в тот же миг. Были ещё тяжёлые разговоры, недоверие, острые углы. Но семя было посеяно.
Его поливали не словами, а делами: Ванька помог Николаю починить сарай, Таня молча принесла Лидии Петровне чашку ромашкового чая, когда у той разболелась голова после очередного скандала.
А потом наступил день, когда Лидия Петровна, глядя, как Таня гладит уже округлившийся живот и улыбается, глядя в окно на Ивана, вдруг сказала:
— Может, пригласи… его родителей на ужин? Чтобы… обсудить всё как взрослые люди.
Это была не капитуляция.
Это был первый шаг к перемирию. Ради дочери.
Ради будущего внука.
Ради той хрупкой, но настоящей любви, которая оказалась сильнее всех старых обид.
И когда маленький Миша родился, его крестили в местной церкви. Крестными стали бабушка Лида и дедушка Сергей — отец Ивана.
А после церемонии, во дворе дома Тани, где уже стоял один большой стол на две семьи, Николай и Сергей, ещё неловко, но уже без злобы, подняли тосты.
За молодых.
За малыша.
И за то, чтобы он никогда не узнал, что значит «враждующие семьи».
Старый забор разобрали на дрова следующей осенью, когда топили баню для молодой мамы.
А на его месте весной посадили сирень. Говорят, она цветёт невероятно пышно.