Кладомания, отложенная утром из-за гусей, так и не свершилась днём. Судьба, в лице родителей, разбросала нашу банду по самым прозаическим фронтам. Наташку загнали на прополку свеклы, Риту — помогать тёте разбирать чердак, а Оксану с мамой отправили в райцентр за чем-то срочным. Наши грандиозные планы по исследованию старого кладбища рухнули, не успев начаться.
Но лето и деревенская вольность не терпят пустоты. Отчаяние длилось ровно до вечера, пока мы, как по волшебству, не собрались все на купалке. Вода смыла дневную досаду. Сидя у потухающего костра, насухо вытертые и ещё тёплые от солнца, мы строили новые планы.
— Значит, завтра? — спросила Наташка, рисуя палкой на песке тот самый злополучный крестик.
— Завтра, — твёрдо сказала я. — А то карта в тайнике задохнётся.
— А сегодня? — вдруг предложила Оксана, и в её голосе зазвучал знакомый всем нам азарт. — Сегодня ночевать вместе. У Ольки. На сеновале.
Идея была принята единогласно. Это было идеальное решение: и не расходиться, и подготовиться к завтрашнему походу, и просто побыть вместе в этой особой, ночной тишине, которой мы все так жаждали.
Уговорить родителей было делом техники. Мама лишь вздохнула, глядя на четвёрку восторженных физиономий, и сказала: «Только не затопчите всё сено. И фонарик возьмите». Отец, к нашему облегчению, в этот вечер был тих и сосредоточен на починке косы — значит, всё будет спокойно.
Сеновал. Это было одно из наших любимых мест для ночёвок летом. Он располагался на чердаке нашей «стайки» — большого рубленого хлева, где зимовали корова Марта и куры. Свежее сено, привезённое пару дней назад, лежало там ровной, душистой горой, почти до самого потолка.
Мы, захватив с собой одеяла, подушки, бутылку домашнего кваса, пару бутербродов и, конечно, фонарик, осторожно поднялись по скрипучей приставной лестнице. Деревянный люк хлюпнул, и нас окутал ни с чем не сравнимый запах. Запах самого лета, спрессованного в душистые копна. Это был густой, сладковато-горький, пьянящий аромат высушенных на солнце луговых трав: клевера, тимофеевки, пырея и мяты. В нём не было ещё той пыльной затхлости, которая появляется к следующей весне. Оно было живым.
— Ой, как пахнет! — ахнула Рита, первой ступив на упругую, пружинящую поверхность.
— Аккуратнее! Не провалитесь! — зашикала я, но было уже поздно.
Наташка с визгом прыгнула на ближайшую кучу сена, как на батут. За ней последовали Оксана и Рита и Светка. Началось священное таинство — утаптывание и обустройство логова. Мы прыгали, смеялись, зарывались в сено с головой, а потом выбирались оттуда, обсыпанные сухими травинками, которые намертво цеплялись за волосы и одежду.
— Девочки, хватит дурачиться! Стелите одеяла! — наконец, взяв командование, сказала я.
Мы разровняли площадку, застелили её старым половиком, сверху — одеялами. Получилось огромное, мягкое, пахнущее лугом ложе. В щель под коньком крыши уже заглядывала первая, крупная звезда. Мы расставили наши скромные припасы и уселись по кругу.
Первым делом — фонарик. Я щёлкнула выключателем, и жёлтый, неровный луч выхватил из темноты наши лица, залитые тёплым светом. Мы стали похожи на участников тайного совета, что, в общем-то, так и было.
— Так, карту давай сюда, — потребовала Оксана.
Я достала из кармана драгоценный, уже порядком потрёпанный листок. При свете фонаря красный крестик горел, как раскалённое железо. Мы снова сверились, где примерно находится место. Рита, самая сообразительная, тут же нарисовала на оборотной стороне карты план: «Идём по тропе от большого валуна, сворачиваем к старой липе с дуплом, и там…»
— А если там правда что-то есть? — прошептала Наташка. — Не просто крестик деда, а… настоящее?
— Сундук, — мечтательно сказала Оксана. — С золотыми монетами.
— Или старинные письма, — добавила Рита. — Как в книжках.
— Главное — не водопроводную трубу найти, — фыркнула я, и мы все рассмеялись, сняв напряжение.
Потом квас и бутерброды показались нам пиром богов. Мы ели и смотрели в узкую щель на небо. Там, за досками крыши, разворачивалось настоящее космическое шоу. Чёрный бархат неба усыпали миллионы звёзд — таких ярких и близких, каких никогда не увидишь в городе. Млечный путь тянулся через всё небо, как рассыпанная горсть алмазной пыли.
— Смотрите, падает! — вдруг вскрикнула Светка, которая тихо сидела рядом.
Мы дружно ахнули, увидев прочертившую небо короткую серебристую черту.
— Загадывайте! — скомандовала Наташка.
Я загадала, чтобы завтра мы нашли что-то важное. Не обязательно золото. Просто что-то важное.
Когда последние крошки были съедены, а квас выпит, наступило время тихих разговоров и страшилок. Рита, обладательница самого жуткого шёпота, принялась рассказывать историю про «гроб на колёсиках». Мы сто раз слышали эту историю, но в темноте сеновала все равно было жутковато слышать её снова. Рита направила свет фонарика себе на лицо, и это придавало её рассказу особенного драматизма.
— Жила-была девочка с мамой. Однажды девочка осталась одна. И вдруг по радио передают:
— Девочка, девочка, Гроб на Колёсиках выехал с кладбища, твою улицу ищет. Прячься!
Девочка испугалась, не знает, что делать. Мечется по квартире, хочет маме по телефону позвонить. А в телефон говорят:
— Девочка, девочка, Гроб на Колёсиках нашёл твою улицу, он твой дом ищет.
Девочка пугается страшно, все замки запирает, но из дома не убегает. Дрожит. Радио снова передаёт:
— Девочка, девочка, Гроб на Колёсиках твой дом нашёл. Он подъезжает к твоему подъезду. Он въезжает на лестницу. Он поднимается на твой этаж. Он около твоей квартиры".
Вдруг девочка услышала, как раздается звонок в дверь. Девочка хоть и боится, но открывает дверь и ударяет молотком по гробу на колесиках. Оттуда вылезает маленький чёртик и говорит: "Ну вот, опять новую тачку сломали!"
Последние слова Ритка вскрикнула противным скрипучим голоском, но это только разорвало морок и мы завизжали от облегчения.
Мы жались друг к другу, и даже привычный скрип половицы под нами казался зловещим. Потом Наташка рассказала про «красную руку», а Оксана — про призрак девушки у колодца. Страх был сладким и безопасным, ведь мы были вместе, в нашем крепости из сена.
Уже укладываясь спать, Оксанка начала травить анекдоты, чтобы разрядить обстановку. Были разные, про чукчу и про Чебурашку. А еще всякие неприличные.
— Звери наелись гороха и упали в яму. Сидят, на них метеоризм напал, а пукать стесняются. Лиса говорит: Мишшшшшшшшш, ты спишшшшш? Медведь отвечает: Спуууууууу. А заяц им вторит: А на меня что-то дремотататататтатаа напала
Мы уже не могли больше хохотать. Это была такая приятная усталость, сначала от дневных забот, потом от страха и смеха. Это было счастье!
Потом мы просто лежали, глядя в щель на звёзды. Разговоры стали тише, задумчивее.
— Интересно, а там, на других планетах, тоже дети есть? — спросила Рита.
— Наверное, есть, — сказала Оксана. — И они тоже, наверное, лежат сейчас у себя на сеновале и смотрят на наши звёзды.
Эта мысль была одновременно пугающей и прекрасной. Мы чувствовали себя крошечными, но частью чего-то невероятно огромного. В тишине, наступившей после болтовни, вдруг стали слышны все звуки ночной деревни, усиленные влажным воздухом и нашим высоким положением над землёй. Где-то далеко визжали весело девчонки с другой улицы. Лай собак перекатывался из одного конца села в другой, как эхо. Неугомонные кузнечики стрекотали за стеной, создавая непрерывный летний фон.
А под нами, в стайке, жила своя жизнь. Мы слышали, как тяжело и размеренно вздыхает во сне наша Марта. Как устраиваются на насесте куры. Иногда раздавался скрип — это конь Рыжка в соседнем стойле отмахивался хвостом от комаров. Эти звуки были уютными, родными. Они не мешали, а, наоборот, подчёркивали нашу безопасность. Мы были в самой сердцевине деревенской жизни, приподнятые над ней, но всё ещё её часть.
Одна за другой, подружки стали засыпать. Наташка первая начала тихо посапывать, уткнувшись носом в подушку из сена. Потом Рита, потом Оксана. Светка давно уже свернулась калачиком у меня под боком.
А я лежала, глядя в звёздную щель, и не могла уснуть. От счастья. От предвкушения завтрашнего дня. От этого невероятного чувства полной, абсолютной правильности момента. Колючие травинки сквозь одеяло щекотали бок, комар звенел возле уха, но это была ерунда по сравнению с тем, что переполняло душу.
Я была обычной советской девочкой из глухой сибирской деревни. У меня не было своей комнаты, модной одежды или кассет с западной музыкой. Но у меня было это: тёплое сено под спиной, запах лета в ноздрях, друзья рядом и целая Вселенная над головой, полная тайн — и звёздных, и земных, нарисованных красным крестиком на пожелтевшей карте. И это было больше, чем любое богатство.
С последней мыслью о том, что завтра мы обязательно найдём наш клад, я наконец закрыла глаза. Улыбка так и не сходила с моих губ. А снаружи петух с соседнего подворья уже сделал первую, пробную попытку возвестить о новом дне. Но до утра ещё было далеко.
***
Утро на сеновале наступило внезапно. Не петух разбудил нас, а оглушительный грохот прямо под сеновалом — звук был такой, будто по железу бьют молотом. Это папа, не подозревая о спящем «девичьем штабе», начал отбивать на точильном камне косу. Мы подскочили с нашего ложа, осыпая друг друга сеном, с вытаращенными от сна и испуга глазами.
— Война! — прошептала Наташка, хватаясь за сердце.
— Это папа литовку отбивает, — протёрла глаза я, сердце постепенно возвращалось на место.
Следом вступили другие голоса утра: дробный стук копыт по улице — это выгоняли коров; громкий спор гусей у пруда; мамин голос, зовущий меня. Но сегодня у нас был железный план. Мы, как диверсанты, покинули сеновал, постаравшись привести его в более-менее приличный вид, быстро умылись ледяной водой из рукомойника, проглотили по куску хлеба с молоком и, получив от мамы благословение «гулять, только до обеда», высыпали на улицу.
Сегодня нас никто не отвлекал. Пожелтевшая карта ждала своего часа. Мы собрались у околицы — я, Светка, Наташка, Оксана, Рита. Даже Коля пришёл, на этот раз с рюкзаком за плечами и фонариком.
— Пошли, — сказала я, и в моём голосе звучала та же серьёзность, что у командира перед операцией.
Мы шли не по главной дороге, а по еле заметной тропинке, петлявшей за последними огородами. Она вела в сторону старого кладбища, того, где уже давно никто не хоронил, и где кресты давно сгнили и повалились. Лес здесь был не сосновым, а смешанным — корявые берёзы, ёлки, осины.
Следуя карте и Ритиным пометкам, мы нашли «большой валун», похожий на спящего медведя, потом «старую липу с дуплом» — она была такой огромной и пустой внутри, что в ней, кажется, могла бы жить целая семья леших. От липы надо было отмерить тридцать шагов на северо-восток, к «трём соснам, растущим из одного корня».
— Вот они! — первым заметил Коля.
И, правда, три высокие, стройные сосны стояли, будто сросшиеся у основания, образуя небольшой полукруг. Земля под ними была покрыта толстым слоем рыжей хвои. Согласно карте деда Михаила, крестик был где-то здесь.
Мы замолчали. Азарт сменился сосредоточенной тишиной. Даже Светка не пикнула.
— Что будем делать? — прошептала Оксана.
— Искать, — так же тихо ответила я. — Всё обыскать. Каждый пенёк, каждую кочку.
Мы разбрелись по маленькой поляне. Коля методично простукивал палкой землю у корней. Наташка и Рита раздвигали траву. Я, с колотящимся сердцем, вглядывалась в землю, ища хоть намёк на давнее вмешательство человека. Время шло, а результата не было. Начинало подкрадываться разочарование. Может, это просто глупая игра деда? Просто крестик на карте?
— Эй, смотрите сюда! — вдруг позвал Коля. Он стоял у самой середины трёх сосен, там, где их корни, переплетаясь, образовывали небольшое углубление, почти нору, прикрытую слоем мха и хвои. — Здесь земля… другая.
Мы сгрудились вокруг. Он был прав. Небольшой участок, размером с тарелку, отличался цветом — он был темнее, и мох на нём рос другой.
Без лишних слов, мы набросились на это место. Я и Оксана стали разгребать руками холодную, сырую хвою и мох. Под ними оказалась рыхлая земля. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое.
— Нашли! — выдохнула я, и голос мой сорвался.
Мы работали быстрее, уже не обращая внимания на грязь под ногтями. Из земли показался кусок брезента, а внутри него было что-то завернуто. Мы в нетерпении развернули брезент, он рассыпался в руках. И увидели…
Не сундук, не шкатулка. Самая обычная коробка из-под леденцов или чая, квадратная, с откидной крышкой. Вся в рыжих пятнах ржавчины, она была перевязана простой бечёвкой.
Мы вытащили её на свет. Она была удивительно лёгкой. Мы переглянулись. В этом не могло быть золота. Но от этого было даже интереснее.
— Открываем? — шёпотом спросила Наташка.
Все кивнули. Я дрожащими пальцами попыталась развязать узел, но бечёвка распалась от прикосновения. Крышка заржавела намертво. Коля, достав из рюкзака складной нож, на который мы все тут же ахнули с восхищением, аккуратно поддел старую жестянку. Раздался скрип, и крышка отскочила.
Внутри, завернутые в пожелтевшую, хрупкую газету (мы разглядели заголовок «Правда» и часть даты — 194…), лежала стопка конвертов. И несколько фотографий.
Тишина стала абсолютной. Мы замерли, боясь дышать. Я осторожно, как святыню, взяла верхний конверт. Он был подписан чернилами, почерк был знакомым, но нетвёрдым: «Владимиру Ивановичу Усачеву. От сына, Ивана».
У меня перехватило дыхание. Владимир Иванович… Это же отец нашего деда Михаила.
— Письма с фронта, — тихо сказал Коля. Его голос прозвучал в тишине громко и торжественно.
Мы все поняли без слов. Кладомания, жажда золота и бриллиантов, разом испарилась, уступив место чему-то гораздо более важному, тяжёлому и настоящему.
Мы не стали читать письма здесь, в лесу. Это показалось нам кощунством. Аккуратно сложив всё обратно в коробку, мы понесли её в домой, как самую драгоценную находку. Шли молча, каждый под грузом своих мыслей.
Дед Михаил сидел на крыльце, курил свою вечную самокрутку и смотрел на улицу. Увидев нашу серьёзную, перепачканную землёй процессию, он приподнял бровь.
— Что, комиссарша, опять водопровод нашли? — спросил он, увидев меня с лопатой, но в голосе не было насмешки, лишь любопытство.
Мы подошли. Я протянула ему ржавую коробку.
— Деда… Мы нашли. По твоей карте. Там, у трёх сосен.
Дед замер. Его рука с цигаркой дрогнула. Медленно, бережно взял коробку, как будто она была из хрусталя. Он смотрел на неё, не веря глазам. Потом его пальцы, старческие, но ещё крепкие, потянулись к крышке. Дед открыл её, увидел конверты. Его лицо, обычно такое сдержанное, дрогнуло. Глаза, ясные и умные, вдруг затуманились влагой. Он вынул верхнее письмо, осторожно развернул пожелтевший листок, исписанный твёрдым почерком. Он просто смотрел на строки, и по его щеке, изборождённой морщинами, медленно покатилась слеза.
Мы стояли вокруг, не смея шелохнуться, затаив дыхание. Никто из нас никогда не видел, чтобы дед плакал.
— Иван… — прошептал он, наконец, и голос его был хриплым от сдерживаемых чувств. — Мой брат. Это он писал с фронта. Погиб там. А я сам только вернулся, после войны, спрятал их. Боялся, что потеряются. Или мама сожжёт, слишком больно было ей их читать. Спрятал и… забыл. Только на карте отметил. А потом и карту потерял.
Он поднял на нас глаза, и в них было столько благодарности, столько давней, затаённой боли и тепла, что у меня самой комок подкатил к горлу.
— А вы нашли, девоньки. Вы нашли самый главный клад. Не золото - память.
Он попросил принести ему очки и стал читать нам вслух, тихим, ровным голосом. Это были не героические рассказы о боях. Это были простые, бытовые, страшные и тёплые строчки. «Здравствуй, батя, мама. Жив, здоров. Стоим под Ржевом. Холодно. Пришли посылки от тыловиков, спасибо им. Дали махорки…», «…сегодня видел, как берёзку срубили на дрова. Вспомнил наш лес. Как там Маня моя, подросла?..» «Не беспокойся, батя, бить фрица научились… Скоро, скоро всё кончится…»
Мы слушали, и война, далёкая и страшная, оживала не из учебников, а из этих простых слов, написанных карандашом в окопе. И кладбище, старое, заброшенное, оказалось не страшным местом, а памятником, где когда-то мой дед спрятал самое дорогое, что у него осталось от брата, чтобы сберечь от забвения.
Дед плакал тихо, не стыдясь слёз. И мы плакали вместе с ним. От того, что было страшно. От того, что было грустно. И от того, что было невероятно, пронзительно правильно — что мы нашли именно это.
Коля стоял рядом, шмыгая носом и украдкой вытирая глаза манжетой рубахи. Он тоже сейчас был с нами здесь. И там – с братом моего деда…
Кладомания закончилась в тот миг. Она нашла своё завершение. Мы не стали богаче. Мы стали мудрее. Мы прикоснулись к чему-то большему, чем наше детское лето - нашли нить, связывающую нас с теми, кто был до нас. И в этом, как сказал дед, и заключался настоящий клад.
Продолжение следует...
Меня зовут Ольга Усачева - это 10 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь