Болезнь пришла внезапно и свалила Веру с ног, словно удар под дых. Казалось бы, крепкий организм, привыкший к стрессам в жёстком мире грузоперевозок, дал сбой на пустом месте. Сначала списали всё на сильный вирус, потом заговорили об истощении. Её поместили в палату элитной клиники, но лучше не становилось — только накатывали приступы слабости, когда тело переставало слушаться, превращаясь в тяжёлую, чугунную клетку. В эти минуты она просто висела в серой, вязкой пустоте, где боль становилась фоновым гулом.
— Вера, спишь? — осторожно, почти шёпотом, спросила Яна, приятельница, которая теперь почти не отходила от её постели.
Послышался сдавленный шипящий звук — это Марк, её муж, попытался её осадить.
— Тише, Ян. Кажется, она наконец задремала. Врач же говорил — у неё сейчас фазы очень глубокого истощения, ей нужен полный покой.
Но Вера не спала. Она пребывала в том странном состоянии, когда веки наливаются свинцом и не поднимаются, но слух, заострённый болезнью и постоянной внутренней тревогой, работает с пугающей, неестественной чёткостью.
— Да мне уже всё равно, спит она или нет, — раздражённо, сбросив маску заботливого супруга, проговорил Марк. Его голос звучал устало и зло. — Я вымотался окончательно. Этот бесконечный спектакль в роли убитого горем мужа выжимает меня сильнее, чем разгрузка тех самых вагонов в начале нашего пути. Ты видела, как на меня сегодня смотрели партнёры? Как на неудачника, на полного банкрота. Они уже мысленно делят её долю, её наследие.
— Ну и пусть смотрят, — тихо хихикнула Яна, и в её смешке прозвучала неприкрытая дерзость. — Главное, чтобы свои подписи в нужных местах потом ставили. Ты принёс то, о чём говорил?
Раздался тихий, но отчётливый щелчок — звук открываемой бархатной коробочки. Вера узнала этот звук мгновенно. Именно так щёлкали маленькие футляры для дорогих подарков, которые она в последние годы покупала себе сама, потому что Марк вечно забывал о годовщинах и её днях рождения.
— Ой, Марк! — вырвался у Яны сдавленный, восторженный выдох, в котором зазвенела чистая, неподдельная жадность. — Это же они… «Слёзы ангела». Те самые, из той коллекции. Дай скорее!
Послышался шорох платья, тихий довольный вздох.
— Боже, как они переливаются на мне. Смотрятся неизмеримо лучше, чем на той… сушёной вобле, — без тени смущения заявила Яна. Вера услышала, как та крутится перед большим зеркалом, висевшим прямо напротив её кровати.
— Ты у меня просто королева, — уже совсем другим, тёплым и мурлыкающим голосом промурлыкал Марк.
— А она? Надолго ещё застряла тут? — спросила Яна, и в её тоне была лишь практическая заинтересованность.
— Потерпи, любимая. Этой кляче, по словам Мельникова, осталось всего ничего — пара дней, не больше. И тогда компания будет полностью в наших руках.
Сердце Веры сжалось с такой мучительной силой, что ей показалось, оно вот-вот разорвётся. *Кляча. Всего пара дней.* Эти слова упали в её сознание тяжёлыми, острыми булыжниками, разбивая вдребезги последние хрупкие остатки каких бы то ни было надежд.
— Марк, убери это, а то вдруг медсестра зайдёт, — засуетилась вдруг Яна, и в её голосе прокралась первая нотка опаски. — Или она… она может ведь и очнуться? Кстати, пора уже. Время подходит. Мельников же строго-настрого наказал — по часам, без опозданий.
Раздался сухой, хрустальный звук — кто-то отламывал горлышко стеклянной ампулы. Потом послышалось тихое журчание воды, наливаемой в стакан. Вера почувствовала, как кто-то приблизился к её кровати. Резкий, цветочный запах духов Яны, который раньше казался ей вполне приятным, теперь ударил в ноздри, вызывая приступ тошноты.
— Верочка, — голос подруги вновь стал приторно-сладким, заботливым до фальши. — Проснись, моя хорошая. Нужно выпить новое лекарство. Доктор прописал — говорит, это очень сильное средство, последний шанс поймать болезнь.
С нечеловеческим усилием Вера приоткрыла глаза. Мир плыл и расплывался перед ней, как в густом тумане. Над ней склонилось лицо Яны — безупречный макияж, накрашенные губы, растянутые в дежурной улыбке. И на её холёной шее, прямо перед глазами Веры, холодно сверкали бриллианты. Именно те самые, что она, Вера, присмотрела себе на грядущее сорокалетие.
— Не… не хочу, — сумела прохрипеть Вера. Её язык едва ворочался во рту.
— Надо, Вера, обязательно надо, — с другой стороны кровати раздался голос Марка. Он тоже наклонился к ней. На его лице была налеплена маска скорби, но глаза, которые она разглядела сквозь пелену, оставались пустыми и холодными, как стекло. — Ты же хочешь поправиться? Мы с Яной сутками тут, ночей не спим. Всё для тебя, родная. Выпей.
Яна уже поднесла край стакана к её губам. Вода в нём казалась мутной, не вызывающей доверия.
— Давай, глоточек, всего один глоточек. Вот так, — настаивала Яна.
Вера инстинктивно, со скрежетом сжала зубы. Древний инстинкт самосохранения, тот самый, что когда-то помог ей, молодой и голодной, выгрызть своё место в жёстком мире грузоперевозок, завопил внутри неё истошным криком: «Не пей!»
В этот самый момент дверь в палату с шумом распахнулась.
— Ой, батюшки мои, простите, люди добрые! — раздался визгливый, старческий голос. — Полы-то сегодня, напасть, скользкие — мочи нет!
Раздался оглушительный лязг и плеск — ведро с грязной водой опрокинулось прямо на пороге, и поток мыльной жижи хлынул прямо на дорогие ботинки Марка.
— Ты что творишь, старая кошелёха?! — взвизгнул он, отскакивая в сторону. — Это же итальянская кожа, ты понимаешь?
В палату, непрестанно причитая, вплыла уборщица, Софья Владимировна — маленькая, сухонькая старушка в синем вылинявшем халате. При первой встрече она показалась Вере тихой, незаметной тенью, но сейчас бабушка действовала с удивительной, почти комичной энергичностью.
— Ой, простите, родимые, зацепилась неловко. Щас всё приберу, щас, — затораторила она, размахивая мокрой шваброй так, что грязные брызги полетели на дорогое платье Яны.
— Фу, ты мне всё платье забрызгала! — с отвращением воскликнула та, отступая от кровати и ставя стакан на прикроватную тумбочку. — Марк, да сделай же что-нибудь, выгони эту поломойку!
— Пошла вон отсюда! — не сдержался Марк, делая угрожающий шаг в сторону старушки. — Я тебя уволю к чёрту, я главврачу сейчас же позвоню!
— Ухожу, ухожу, милок, не гневись, — запричитала Софья Владимировна, кланяясь. — Только тряпочкой тут у кроватки быстро протру, уж не обессудьте, больная тут лежит, негоже.
И пока Марк и Яна, ворча и отряхиваясь, на все лады ругали сервис «элитной клиники», уборщица юрко подскочила к кровати Веры, якобы за тряпкой. Её лицо на мгновение оказалось в сантиметрах от лица Веры. Обычно тусклые, старческие глаза бабушки вдруг сверкнули острым, испытующим и пугающе ясным светом.
— Не пей, дочка, — прошептала она быстро, почти беззвучно, одними губами. — Смерть в стакане. Вылей вон в тот фикус, когда уйдут. Я над тобой чёрный туман вижу. Спасайся, пока не поздно.
Она резко выпрямилась, схватила тряпку и, продолжая кланяться и бормотать извинения, попятилась к двери.
— И чтобы духу твоего здесь больше не было! — бросил ей вдогонку Марк.
Он обернулся к Яне и, понизив голос до едва слышного шёпота, прошипел уже одними губами, но Вера, напрягая весь слух, уловила:
— Идём к Мельникову сейчас же. Надо срочно доверенность на управление оформлять, пока она ещё формально в сознании. Скажем, что она устно подтвердила. Пусть юрист бумаги подготовит задним числом.
— А лекарство? — так же беззвучно спросила Яна, кивнув в сторону тумбочки.
— Выпьет, не волнуйся. Куда она денется?
Он снова наклонился к Вере, и его голос вновь стал громким и «заботливым»:
— Вера, мы ненадолго отлучимся, с доктором проконсультируемся. Лекарство стоит на тумбочке. Выпей всё, до самого дна. Слышишь меня? Это очень-очень важно для тебя.
Они вышли, плотно прикрыв за собой дверь. В палате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением медицинских приборов и отчаянным стуком крови в её собственных висках. Вера медленно, с трудом перевела взгляд на стакан. Мутная жидкость в нём казалась такой безобидной… Но слова уборщицы, словно раскалённые иглы, впивались в её мозг. *Чёрный туман. Смерть в стакане.*
Она попыталась приподняться на локте, но тело не слушалось, было ватным и чужим. Руки предательски дрожали, в глазах всё двоилось.
— Ну же, Вера, соберись, — прошептала она себе самой скрипучим шёпотом.
Собрав всю свою волю в кулак, она вцепилась пальцами в стакан, расплескав половину содержимого на простыню. Сосуд казался невероятно тяжёлым, неподъёмным. У изголовья кровати, куда его неделю назад поставил Марк — «для уюта, чтобы тебе не было так тоскливо» — стоял большой глиняный горшок с роскошным, глянцевым фикусом. Стиснув зубы до боли, Вера подтянула дрожащую руку с остатками жидкости к горшку и с силой перевернула стакан. Вода мгновенно впиталась в тёмную землю, не оставив и следа.
— Всё, — выдохнула она, обессиленно падая на подушку, и тут же провалилась в тяжёлый, липкий и беспросветный сон.
***
Следующее утро началось для неё не с солнечных лучей, а со странного, леденящего душу зрелища, о причинах которого она, в своём полусонном состоянии, чуть было не забыла. Вера открыла глаза и с трудом повернула голову набок.
Фикус. То самое роскошное растение с сочными, глянцевыми листьями, что ещё вчера пышно зеленело, теперь стояло страшным чёрным скелетом. Листья почернели, скрутились и осыпались на ковёр, словно пепел после пожара. Ствол сморщился и почернел, будто из него начисто выпили всю жизнь.
— Господи… — вырвалось у Веры. Это был не вирус. Это и никогда не было вирусом. Это был яд. Методичный, беспощадный яд. — Что было бы со мной, если бы я тогда выпила? — прошептала она, и её охватила новая, ледяная волна ужаса.
Дверь в палату тихонько приоткрылась. На пороге снова появилась Софья Владимировна, на этот раз без своего ведра, но с небольшой тележкой для грязного белья. Она быстро оглянулась, зашла внутрь и щёлкнула задвижкой на двери.
— Видела? — тихо спросила уборщица, кивнув в сторону мёртвого растения. Её глаза снова были острыми и умными. — Лютый яд, что ни на есть. И они на этом не остановятся, девочка. Сегодня стакан не выпила — завтра уколят, послезавтра ещё что придумают.
— Кто вы?.. — с надеждой и страхом прошептала Вера. — Откуда вы всё это знаете?
— Не время сейчас расспросами заниматься, — отрезала Софья Владимировна, уже начиная срывать с Веры датчики и капельницы. — Беду я чую. Старая травма головы, а с недавних пор вижу то, чего других не видят. На тебя вчера карты кинула — прямо гроб выпал. Но рядом, очень тоненькая, как ниточка, дорога есть. Есть выход.
— Какая дорога? — с отчаянием спросила Вера. — Я с кровати встать не могу, у меня сил нет…
— Найдёшь силы, — твёрдо сказала старуха. — Захочешь жить по-настоящему — поползёшь, если надо. Бежать тебе надо отсюда сию же минуту. Твой Марк с этой змеёй подколодной внизу в буфете кофе допивают, бумаги ждут. А Эдуард Константинович, ну, Мельников, твой лечащий, он у них в доле. У тебя минут десять, не больше.
— Куда бежать-то? — голос Веры сорвался на шёпот. — У меня из-за этой… болезни ничего нет. Деньги, документы — всем Марк заправляет.
— Туда, где корни твои, где тебя помнят, — быстро проговорила Софья Владимировна. Она достала из-под своего просторного халата небольшой свёрток. — Надень это. Одежда старая, но чистая. Куртка, брюки, обувь тут, косынка. Лицо закрывай.
Не ожидая возражений, она стала помогать Вере садиться, вставать. Веру качало, как в лихорадке, ноги подкашивались и не слушались. Весь мир кружился.
— В тележку теперь полезай, — скомандовала спасительница. — Сверху бельём завалю и вывезу через пищеблок. Там камер наблюдения нет, задний двор.
— А дальше? — спросила Вера, с трудом забираясь в тележку меж груды простыней.
— Дальше сама, милая. И запомни ещё одно: Артёма сбереги, он ключ ко всему.
— Какого Артёма? — совсем растерялась Вера. — У меня нет знакомых с таким именем.
— Появится, может, или был когда-то. Карты имя дали. Сама сообразишь, когда время придёт. Всё, теперь молчи и дыши как можно тише.
Поездка в тележке оказалась продолжением кошмара. Тряска, давящий запах хлорки и стирального порошка, постоянный страх, что вот-вот их остановят. Но Софья Владимировна катила тележку уверенно, даже напевала себе под нос какую-то незамысловатую песенку.
Свежий, прохладный воздух ударил в лицо Веры неожиданно и очень сильно. Они были на заднем дворе клиники, у мусорных контейнеров.
— Вылезай, живей! — скомандовала уборщица, помогая ей выбраться. — Вон там, за кустами, дыра в заборе. За ней — остановка. Садись на первый попавшийся автобус, езжай до вокзала. А там — ищи билет в самую глушь, подальше от этого города, где тебя никто не знает.
— Спасибо вам… — Вера сжала сухую, морщинистую руку старухи. — Как мне вас отблагодарить?
— Живой останься, — строго посмотрела на неё Софья Владимировна. — Это и будет лучшей благодарностью. И зла на обидчиков в сердце не держи — оно тебя изнутри, как ржавчина, сожрёт. Ну всё, иди, иди уже!
Вера пошла. Сначала шатаясь, держась за кирпичную стену, потом, по мере того как страх придавал сил, всё быстрее и увереннее. Он гнал её вперёд лучше любого лекарства. Денег не было. Лишь в кармане старой куртки она нащупала немного мелочи — видимо, Софья Владимировна подкинула. Хватило ровно на один билет до конечной остановки на самой окраине города.
Она стояла на трассе и тщетно голосовала. Ветер трепал полы не по размеру широкой куртки. Машины пролетали мимо, не снижая скорости. Кто возьмёт такую попутчицу — бледную, испуганную, в явно чужой, поношенной одежде, похожую на беглянку из психоневрологического диспансера?
Наконец остановился старый, видавший виды и немного ржавый грузовичок.
— Куда путь держишь? — спросил водитель, пожилой мужчина с седыми усами и добрыми усталыми глазами.
И неожиданно для самой себя, безо всякой мысли, Вера выпалила:
— В Сосновку.
Название деревни её бабушки всплыло из глубин памяти само собой. Она не была там лет десять, не меньше.
— Ох, далековато это, милая, — почесал затылок шофёр. — Но мне, в общем-то, по пути. Забирайся, денег не надо. Вижу, беда у тебя. Подвезу.
Продолжение :