Все события и персонажи вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми случайны.
Это необычная, непривычная для меня статья (из 3 частей) о том, как я понимаю суть переживания истории. Пишу я ее скорее для себя как некий итог литературно-студенческого пути. Рекомендаций не будет. Я не преподаватель и не редактор. Считайте, подопытный кролик. Но надеюсь, мои мысли и посылы вас вдохновят! На канале есть заметка про «Этюд ключик» (9 апреля 2024 года). Прочитайте ее, пожалуйста.
Мой друг-француз прислал мне свой рассказ: вроде как хотел получить от меня совет или, возможно, оценку. Я так и не поняла. Его стремления остались тайной, а вопрос в необходимости моих ответных рассусоливаний — тайной вдвойне. Я честно прочитала. Написала ответный комментарий, и наши мнения разделились — мы пришли к выводу, что у нас противоположные взгляды на процесс разработки и переживания истории. Собственно, наши разговоры и натолкнули меня на идею для статьи.
Прежде, чем пойти дальше, я хочу сказать огромное, человеческое спасибо Анне Гутиевой. Все описанное ниже я поняла только благодаря твоим курсам. Как это обычно бывает, до меня доходит очень долго, и присланный мне рассказ сложил, наконец, все пазлы в единое полотно. Я не перестану преклоняться перед твоими талантами и не перестану благодарить судьбу за встречу с тобой и тебя — за важнейшую роль, которую ты играешь в моей жизни.
Итак, поехали! Правда, сперва немного занудства, потому что нам предстоит прочитать рассказ моего друга. Потерпите немного — обещаю потом конфетку! Я слегка вычистила текст. Благо, нас за это не накажут! :D
⬇️ ⬇️ ⬇️
Мишель давно знает, что жизнь его складывается не из часов и минут, а разворачивается в звуках. Первым проступает этот низкий, непрерывный, почти первобытный гул. Гжжжжжж. Холодильник на кухне удерживает крепкую басовую ноту похожую на гудение органа. Пахнет холодным металлом, затянувшейся ночью, застывшим временем. Этот звук всегда будит в Мишеле чувство, будто некто наблюдает за ним, пока он спит. Молча стоит рядом. Надзиратель. Мишель на секунду замирает, прислушиваясь. В теле ещё чувствуется тепло и онемение. В воздухе витает аромат кожи, измятого хлопкового одеяла, лениво смакуемого полусна.
Затем он встаёт. Соскальзывает простыня. Фрррсссш. Долгое, нежное прикосновение. Будто вода. Ткань тёплая, грубоватая. Пахнет стиральным порошком — ароматом чистоты, спокойствия и уюта, который навсегда останется в памяти. Звук исчезает, тает. Ночь соизволила уйти.
Его нога касается пола. Паркет холодный, сухой, ровный. Это ощущение поднимается по ноге, будто чистая нота, расколовшая былую сладость сна. Мишелю нравится такой контраст — напоминает, что каждой музыке нужен контрапункт.
В кухне царит иная тишина. Более ясная. Он нажимает на кнопку кофемашины. Щелчок. Застывший миг как театральная пауза. Выдох. Пффффф! Поднимается пар. Пахнет кипящей водой, минеральной. По-своему враждебной. Жжжжжж! Механизм запускается. Мишель кладёт руку на корпус машины. Вибрация передаётся в пальцы, через запястье, сквозь кости. Он так же ясно ощущает этот звук, как и слышит его. Щелчок. Варится кофе. Медленно и густо льётся. Звук тяжелый, обволакивающий. Аромат разливается мгновенно: горький, насыщенный, почти звериный, он всегда наталкивал Мишеля на мысли, что новый день только что обрёл свой вектор.
— Ну, вот… — бормочет Мишель.
Ложка касается чашки. Дзынь! Звонкий звук. Блестящий. Металл холодный, гладкий. Он подносит кружку к губам. Дымящийся кофе обдаёт жаром, но не обжигает — Мишель за этим следит. Намеренно завышенная нота.
В душе мир разрушается. Вода бьет с силой. Пшшш — плеск! Звук хаотичный, раскатистый. Запах известкового налета сливается с ароматом мыла. Ритм постепенно выравнивается. Капли падают методично будто дождь. Они подобны звуку метронома, почти гипнотические. Мишель закрывает глаза. Вода стекает по шее, по спине, по груди. Каждый всплеск — новая нота. Струйки воды сливаются в одну. Мыло выскальзывает из рук. Плюх! Пена поглощает звуки. Она пахнет эвкалиптом, свежестью и чистотой. Время замедляется. Дыхание Мишеля так естественно входит в ритм с водой.
Теперь полотенце. Шурх! Широкое, обволакивающее поглаживание. Ткань впитывает влагу, шум и движения. Пахнет чистым слегка припудренным бельём. Мишель в безопасности. Почти под защитой.
Ключи в кармане. Звяк-звяк! Металл холодит бедро. Этот звук всегда связан с улицей, с внешним миром, с непредсказуемостью.
Шумно на улице.
Шаги по тротуару. Топ-топ-топ! Земля чуть влажная. Витает запах мокрого камня. Машины выныривают из-за горизонта. Людские голоса плывут и наполняют мир запахами застоявшегося табака, горячего кофе, свежевыстиранного белья, застарелого дождя. Мишель движется сквозь эти звуки, будто шагает по ожившей музыкальной партитуре.
В музей.
Как только Мишель переступает порог, звук меняется. Стены впитывают шум. Воздух становится свежее. Мишель чувствует запах старинного камня, вощеного дерева, чего-то спокойного, почти торжественного. Наконец-то, мир заговорил тише. В музейном ресторане светло. Свет не падает — он движется. Скользит по столам, прилипает к бокалам, ласкает лица. Мягко звенят столовые приборы. Звяк! В воздухе витает аромат тёплого хлеба, растопленного масла и лимона. Обволакивающий, почти интимный аромат. Мишель садится.
Он узнаёт ее до того, как видит. Тонкий, цветочный аромат. Тёплый. До боли знакомый. Смесь жасмина и чёрного чая. Он поднимает взгляд.
Сильвия.
Она стоит у стеклянной двери. Свет играет в ее прическе так естественно, словно с рождения был вплетён в ее волосы. Она поворачивает голову, и их взгляды встречаются. Ни удивления, ни потрясения. Лишь данность.
<здесь нужно было подвести Сильвию к герою, либо он должен встать и проводить ее к столу, иначе выходит, она телепортнулась>
— Я знала, что ты придёшь сюда, в это время, — тихо говорит она.
Ее голос нежный и спокойный. От нее пахнет чёрным чаем, чуть сладковатым, лёгким ароматом цветов. Мишель улыбается:
— Я ждал, когда заиграет музыка, — отвечает он, — Ты же знаешь, я никогда не вхожу до начала вступления.
— Ты не изменился, — говорит она, улыбаясь.
— Ты тоже. Слушаешь прежде, чем смотришь.
Они замолкли, и воцарилась тишина. Покой. Молчание двух людей, знавших друг друга всю жизнь. Солнечные лучи обращаются музыкальными инструментами. На столе они словно тёплая скрипка. В тени — виолончель. Переливаются.
— Ты чувствуешь запах? — спрашивает Сильвия, едва слышно вздыхая.
— Теплый хлеб, — отвечает он, — Лимон и….
— И какое-то странное чувство, будто всё на своих местах, — договаривает она. Тихонько смеётся. Кристальный, сияющий смех. Подобный едва заметному восходящему движению в симфонии.
— Я часто думала, — вновь начинает она, — Что мы узнаём друг друга по молчанию — когда другой говорит, и мир внутри тебя затихает.
— Или по тишине, в которой чувствуешь себя как дома, — добавляет Мишель.
Звон бокалов вдали обращается ударом медных тарелок. Свет скользит по их рукам, лежащим на столе так близко друг другу.
— Знаешь, — говорит Сильвия, — Мне кажется, будто мы продолжаем разговор, прерванный много лет назад.
— Да, — отвечает Мишель, — Будто мы поставили его на паузу.
И они долго сидят. Разговаривают, молчат и слушают, как вокруг играет свет. Когда они, наконец, встают, стулья скребут по полу. Скрррр! Мир вновь обретает голос. Но Мишель уже знает: эта музыкальная пьеса не остановится. Она может изменить темп. Ритм. Но останется такой же, как раньше. Они идут рядом, и ключи вновь звенят у него в кармане, а свет по-прежнему играет, и музыкальный проигрыватель, где-то в его душе, продолжает петь. Почти одновременно они переступают порог ресторана. Петля едва слышно скрипит. Кррр. Глубокий, приглушённый звук так гармонирует с запахом старого дерева и изношенного металла. Дверь закрывается. Хлоп! Теплый ветерок, наполненный ароматом свежего хлеба и лимона, следует за ними и медленно затухает, будто притихшая нота.
На улице свет меняет структуру. Больше не проникает сквозь стекло. Он падает прямо на кожу и согревает лицо, плечи. Источает сухой, почти минеральный аромат, как нагретый солнцем камень. Звуки их шагов сливаются. Неосознанно. Туг-туг! Дорога дает чистый, ровный звук. Ритм един. Никто не спешит, никто не опаздывает.
— Слышишь? — спрашивает Сильвия, не глядя на него.
— Да, — тут же отвечает Мишель.
— Город вновь подхватил свой припев, но тише.
Вдали проезжает машина. Фрррр! Глубоко и протяжно вздыхает. Слабый запах бензина сплетается с ароматом деревьев в музейном саду. Противоречивый запах — одновременно городской и природный.
— Раньше, — вновь заговорила Сильвия, — Этот звук казался мне угрожающим.
— А теперь?
— Теперь он просто меня сопровождает.
Они идут медленно. Гравий мягко хрустит под ногами. Хруп-хруп. Сухой и шершавый. Мишель ощутил на подошвах ботинок пульсацию, можно даже сказать, приятную.
— Помнишь, — говорит он, — Как ты сказала, что некоторые места умеют слушать?
— Да, — и Сильвия улыбнулась, — А другие места говорят слишком громко и ни о чем.
— Это место…
— Это место знает, когда нужно помолчать.
Они останавливаются у скамейки. Разогретая на солнце древесина. Прикоснувшись к ней рукой, Мишель ощущает шероховатую, почти живую поверхность. Сильвия садится. Скамейка тихонько скрипит. Хррр. Низкий, интимный звук, похожий на вдох. Мишель тоже садится. Дерево вновь скрипит, но иначе. Две ноты. Два бытия. Ветер скользит сквозь деревья. Ффшшшш. Шелестит листьями. Легкое, непрерывное дыхание. Мишель вдыхает аромат зелени, влажный и сладковатый.
— Этот звук, — шепчет Сильвия, закрыв глаза, — Меня успокаивает.
— Потому что он ничего не требует, — отвечает Мишель, — Просто существует.
Наступила тишина. Но не пустая — необъятная. Вдруг раздался детский смех. Ха-ха! Чистый, яркий звон. Он пронзил воздух как неожиданно высокая нота. Сильвия открыла глаза.
— Знаешь, — вновь заговорила она, но осеклась.
— Не спеши, — уверяет он, — Нам некуда спешить.
Она медленно вздыхает. Мишель вновь чувствует аромат ее духов. Жасмин, черный чай, ее убаюкивающее тепло.
— Мне часто казалось, что мы разговариваем, не видя друг друга, по-настоящему, — наконец, говорит она.
— Да, — вторит он, — Как два голоса в одной песне на разных дорожках.
Скамейка слегка скрипит, когда Сильвия подсаживается ближе:
— А теперь?
— Теперь мы можем, наконец, услышать стереосистему, — и Мишель слегка склоняет голову в ее сторону. Она смеется. Тихо, сдержанно. Он ощущает этот трепет ярче, чем слышит звук. Ветер усиливается. Резко взлетает голубь. Хлоп-хлоп! Воздух движется. Мишель чувствует прохладный ветерок на затылке.
— Забавно, — говорит Сильвия, — Мне кажется, будто мы ничего так и не рассказали друг другу.
— Да, мы узнаём наши истории заново.
Их руки вновь лежат на деревянной скамейке, очень близко. Сильвия излучает тепло. Мишель ощущает эту близость как глубокую, устойчивую, успокаивающую ноту.
— Ты все еще слышишь музыкальный проигрыватель? — спрашивает она.
— Да, — без колебаний отвечает он, — Но он перестал переключать треки.
Тишина. Продолжительная. Густая. Из музея доносится звук колокола. Бом! Тяжелый. Глубокий. Он долго пульсирует в воздухе.
— Я думаю, — тихо говорит Сильвия, — У этого звука есть значение.
— Да, — говорит Мишель, — Это не конец.
— Да, — вторит она, — Это аккорд.
Они медленно поднимаются. Скамейка в последний раз скрипит, возражая. Скрррр! Мир потихоньку входит в ритм. Их шаги вновь звучат в унисон. Туг… туг… Город дышит вокруг них. И пока они удаляются, звуки всё больше наслаиваются, запахи смешиваются, молчание всё громче говорит. Музыка не прекращается. Она просто нашла свой ритм.
КОНЕЦ
Задумка ясна: автор хотел представить мир лишь в звуках и ароматах, переплести их, создать некую параллельную реальность, подлинную для его героев, где звучали бы ароматы и пахли звуки, а остальное оставить за кадром. И вот вопрос: о чем вы думали, читая этот текст? Наверняка, «красиво написано», да? Но ощутили ли вы эмоцию? Переживание? Волнение? Запомнили вы этот рассказ? Я — нет. Зайдем с другой стороны: скажите коротко и четко, что чувствовал главный герой? Не холод пола, не аромат кофе, не тепло солнечных лучей. Какие эмоции он переживал? Какие эмоции переживала Сильвия? Какие эмоции переживали вы? А вы сможете найти Мишеля и Сильвию в толпе среди других похожих персонажей? Ответили? Вряд ли, потому что в тексте не описана ни одна эмоция, толком нет действий, и наверняка мы не знаем ничего. В этой самой точке наши с другом мнения разделились. Я написала ему о том, чего мне не хватает, и что эта сцена может стать завершающей для полноценной истории, но, собственно, сюжета слегка нет.
Честно говоря, я не совсем поняла, почему бы мне вдруг захотелось сесть и прочитать этот рассказ. Что изменил он в моей душе? Я как раз их тех, кто наблюдает за птичками и зверушками, любуется капельками дождя на ветках, танцующими снежинками и сверкающими лучами солнца; прыгает меж проталинами, целует едва проклюнувшиеся почки и каждый день обнимает одно и то же дерево. Я живу в мире звуков, запахов и прикосновений. Да, вот такая я «немного того».
Ответ: «В жизни наши реакции беспорядочны, иногда неожиданны, иногда они противоречат логике. Мне интересны не очевидные эмоции, а наоборот — то, что сбивает с толку. Я люблю показывать надлом, двусмысленность, жест, который кажется безобидным, но подсвечивает изъян. Суть персонажа в этих тонкостях, когда читатель больше угадывает, чем читает в тексте. Вот поэтому я стремлюсь избегать подобного (ПЫСЫ: в смысле, описывать действия, детали и эмоции). Детализировать черты лица, каждую реакцию, каждую мысль — это всё равно, что заключить персонажа в застывшую форму. У читателя не будет шанса дать волю воображению.
Я глубоко убеждён, что литература строится на двух принципах: автор предлагает материал, место действия, колорит, задаёт направление, но именно читатель дополняет, воплощает в жизнь, пропустив через себя, и додумывает то, о чем в тексте не говорится. Когда я ставлю фигурку в полутень, когда даю лишь вспышку света или накидываю темноту, я позволяю читателю примерить на персонажа собственные образы. Такое молчаливое со-творчество меня просто завораживает.
Короче говоря, в своих текстах я ищу, назовём ее, «насыщенную целесообразность». Я хочу, чтобы в каждом предложении было больше смыслов, чем сказано слов. Чтобы недосказанность имела такую же силу, как слова. Моя цель в том, чтобы читатель почувствовал напряжённость не благодаря многочисленным деталям, а за счет пространства, которое я оставляю на волю его воображению и чуткости. Текст, где не все выставлено напоказ, но который хочется перечитывать, чтобы вновь увидеть выдуманные образы, как если бы ты вновь и вновь прокручивал в голове фильм после просмотра».
Переводить с французского — это как сахаром объедаться :D
Проблема, на мой взгляд, в том, что нельзя заложить что-либо между строк, когда самих строк толком нет. Что мы знаем об этих людях? Что их связывает? Они разведены? Они брат с сестрой? Как они всё осознали? Что их изменило? Почему они пришли к прощению и принятию? Ответ может быть любым, и каждый подойдёт. Но самое главное — я не испытала вместе с героями никакого эмоционального всплеска, а потому эти люди остались для меня чужаками.
Людей сближают общие впечатления (события и пережитые эмоции). Персонаж, которого я впервые вижу — незнакомец, еще и выдуманный, и я не обязана сопереживать ему лишь потому, что он вроде как тоже человек. Мы можем проникнуться к чужаку, только если вместе переживём некую ситуацию и разделим чувства на двоих — так постепенно становятся знакомыми, приятелями, друзьями. В жизни бывает только так.
И в рассказе моего друга нет никакой предыстории, нет толком сюжета, нет ответов на вопросы и нет эмоций. Как он сам мне сказал, задачей было создать некое пространство, находясь в котором, читатель сам сможет додумать сюжет и эмоции. То есть, перевалил задачу писателя на читателя. Ну, красота! По сути, получился сценарий, как я ему также предложила, для серии фотографий.
По моему же мнению, искусство требует физического воплощения действий (сюжета) и эмоций. Оно для этого и существует! Случается событие — с ним связана эмоция, которую нужно прожить. Художник передает сюжет и эмоции через краски и свои руки, танцор — через музыку и своё тело. Но почему писатель воплощает их через абстрактный импрессионизм, оставляя на откуп читателя самое главное? Вопросы «Почему появилась такая эмоция?» и «Как эта эмоция проживалась?» и ответы на них просто вырезаны. Пока не будет события, у героя не будет эмоции. Пока у героя не будет эмоции, эмоций не будет и у читателя. Нет первого, не будет и второго, и третьего. Единственный, кто не прописывает эмоции и толком не прописывает события, это драматург. Сценарий (пьеса) не созданы для чтения. Они написаны для воплощения на экране, на сцене или, в крайнем случае, для прокручивания в воображении несчастных школьников. Если актер просто сядет в кадре, и его лицо останется неподвижным — зритель ничего не почувствует, хотя у актёра в душе, может быть, соловьи поют, а причина этого пения кроется в каких-то невероятных событиях. Правда, на лице ничего не отображается. Долго ли мы будем смотреть на такого застывшего актёра? Да, сила литературы — в способности проникать в мысли и чувства, но если не «выводить их на экран», кто о них узнает? Читатель не станет утруждать себя придумыванием.
Читая рассказ, я лишь наблюдала, как неизвестный мне человек встал с постели, сварил себе кофе, сходил в душ, встретился с женщиной, которую, наверное, когда-то любил, а может, и не любил, и как они вдвоем уходят в закат. Написано красиво, мне понравилось, особенно фраза про солнечный свет, пахнущий как разогретый на солнце камень. Красивый образ! Но почему меня должно это волновать? Разве автор показал мне важность через героев? Я не понимаю, что персонаж чувствует и что с ним произошло. Если герой сам не говорит, не думает, не переживает, почему это будет важно мне?
Искусство — это манипуляция, и ничего зазорного в этом нет. Будто детская игра: писатель вовлекает других людей в игру по своим правилам. Читатель может думать, будто его эмоция возникает по собственной воле, но на самом деле это намеренная, спланированная обманка — продуманный сюжет, где расставлены ловушки для эмоциональной зацепки. «Свобода для воображения» состоит в этой несвободе, а не в абстрактном пространстве, где нет ответов ни на один вопрос, и которое может вместить в себя что и кого угодно.
Давайте вместе разберём несколько сцен из известного фильма, чтобы проиллюстрировать, как работает каркас, схема истории и проследить за действиями персонажей и за эмоциями, которые проживают актёры. Такие истории, на мой взгляд, производят во сто крат более мощное впечатление, чем свободные импрессионистские описания, и остаются в памяти на долгие-долгие годы.