Геологоразведывательная партии № 47 отправилась в 1981 году в глухую якутскую тайгу. Нарушив запреты местных эвенков и осквернив священное место Хайата, пятеро геологов пробуждают древнее зло, спящее в золотых жилах. По мере того как алчность берёт верх над разумом, тайга начинает отвечать сначала предупреждениями шаманки, затем безумием, а в конце — кровавой расплатой.
---
1981 год. Якутия. Глухая тайга в верховьях реки Алдан. Оранжевый вертолёт Ми-8 с чёрным номером на борту пробивался сквозь плотную пелену мокрого снега. Машина шла низко, почти цепляя брюхом верхушки вековых лиственниц. В кабине пахло керосином, потом и страхом. Экипаж молчал.
Обычно в таких рейсах пилоты травили анекдоты или обсуждали премии, но сегодня эфир был забит только тяжёлым, гнетущим молчанием. Они летели к точке сбора геолого-разведочной партии номер 47 — той самой партии, которая не выходила на связь уже четыре дня. Командир экипажа, старый полярный волк с обветренным лицом, щурился, вглядываясь в белое безмолвие внизу. Его руки в кожаных перчатках добела сжимали штурвал. Он чувствовал неладное.
— Тайга. Она как женщина: если молчит, жди беды.
А рация 47-й молчала так, словно её выключили на том свете.
— Вижу дым, — хрипло сказал штурман, указывая пальцем куда-то влево, в распадок между двумя скалами. — Чёрный дым. Так горит солярка. Или мясо.
Вертолёт заложил вираж. Снежная круговерть на секунду расступилась, и они увидели поляну. То, что предстало перед их глазами, заставило второго пилота перекреститься, забыв про партбилет в кармане. Лагеря больше не было.
Палатки, большие, брезентовые, рассчитанные на зимние ветра, были не просто повалены — их разорвали в клочья, словно кто-то огромный и безумный играл ими в куклы. Вещи, оборудование, ящики с образцами керна были разбросаны по всему периметру, создавая хаотичный узор катастрофы. Снег вокруг был не белым — он был розовым и стоптанным сотнями следов.
— Садимся, — скомандовал командир, хотя его голос дрогнул. — Оружие на взвод! Смотреть в оба!
Вертолёт коснулся лыжами земли, подняв вихрь ледяной крошки. Винты ещё продолжали вращаться, когда дверь распахнулась, и на снег выпрыгнули трое спасателей с карабинами. Они ожидали увидеть следы нападения медведя-шатуна или беглых зэков, но реальность оказалась страшнее самых жутких баек, которые рассказывают у костра.
Посреди разгромленного лагеря, прямо на углях давно погасшего костра, сидел человек. Это был геолог. Его ватник превратился в лохмотья. Лицо представляло собой маску из запекшейся крови и сажи. Он сидел на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, как буддийский монах в трансе. Спасатели бросились к нему.
— Живой! Эй, мужик, ты как?
Они подбежали ближе и замерли, как вкопанные. Геолог не реагировал на крики. Он смотрел в одну точку безумными стеклянными глазами и улыбался. Широко, страшно, обнажая красные дёсны.
В руках он что-то баюкал, прижимая к груди, как мать баюкает младенца. Один из спасателей, молодой парень, подошёл вплотную и посветил фонарём. Геолог разжал руки. На его коленях лежала человеческая кисть. Грубая мужская рука с командирскими часами на запястье. Спасатель перевёл взгляд на руки самого геолога. У того вместо левой кисти был кровавый обрубок, наспех перемотанный грязной тряпкой. Он держал свою собственную руку — и он смеялся.
А чуть поодаль, метрах в десяти, из сугроба торчал геодезический вех — длинный полосатый шест, которым отмечают высоты. На верхнем конце шеста, на высоте двух метров, было насажено что-то круглое. Ветер качнул предмет, и он повернулся к людям лицом. Это была голова начальника партии Глеба Северцева. Его рот был забит золотым песком, а глаза широко открыты, выражая нечеловеческий ужас, застывший в момент смерти.
Над тайгой, перекрывая гул турбин, разнёсся вой. Это выл не волк. Это был тот самый выживший, который, наконец, осознал, что к нему пришли люди. Или не люди. В этом проклятом месте уже нельзя было быть уверенным ни в чём.
Чтобы понять, как люди превратились в зверей, нужно отмотать пленку на две недели назад.
---
В тот день над тайгой стояло низкое белёсое небо, а воздух звенел от гнуса. Геолого-разведочная партия номер 47 шла по маршруту уже месяц. Пятеро здоровых, крепких мужиков, пропитанных запахом дыма, хвои и дешёвого табака. Они были злые, уставшие и пустые. План горел. Образцы были бедными.
Глеб Северцев, начальник партии, скрипел зубами так, что сводило скулы. Возвращаться в управление без результата означало лишиться премии, очереди на квартиру и уважения. Для Глеба, партийного карьериста, это было равносильно смерти.
Они вышли к чёрной расщелине к обеду. Это было странное место, словно гигантский топор расколол гранитную скалу надвое, образовав узкий, мрачный каньон, куда никогда не заглядывало солнце. Камни здесь были покрыты чёрным, скользким лишайником, похожим на струпья.
— Привал! — скомандовал Глеб, сбрасывая тяжёлый рюкзак.
Он подошёл к стене каньона, лениво ударил геологическим молотком по породе. Откололся кусок кварца. Глеб поднял его, плюнул, протёр рукавом штормовки и замер. Его руки затряслись. В мутном камне жирными жёлтыми каплями светилось оно — золото. Не жалкая пыль, которую намывают в лотках. Это было рудное золото, жила, о которой мечтает каждый геолог. Концентрация была бешеной.
— Мужики! — заорал он, и голос сорвался на фальцет. — Сюда! Мы богаты! Мы, сука, теперь короли!
Геологи сбежались. Они передавали камень из рук в руки, смеялись, хлопали друг друга по спинам. Они уже видели, как им вешают медали на грудь, как они покупают «Волги» и пьют коньяк ведрами.
В общем ликовании никто не заметил, что двое проводников-эвенков, старый Иннокентий и его сын, стоят в стороне. Их лица, обычно невозмутимые, как печеные яблоки, стали серыми. Они не смотрели на золото. Они смотрели в гущу расщелины, туда, где сгущалась тьма.
— Глеб Петрович, — тихо сказал Иннокентий, подходя к начальнику. — Нельзя брать. Плохое место. Уходить надо. Быстро.
Глеб обернулся. Его глаза горели лихорадочным блеском.
— Ты что, старый, берёзовых грибов объелся? Тут золото на миллионы. Это премия, это открытие века.
— Это слёзы земли, — упрямо мотнул головой эвенк. — Это место на картах предков крестом помечено. Хайата, чёрный камень. Тут шаманка спит, нельзя её будить. Кто золото возьмёт, тот кровью умоется.
Глеб рассвирепел.
— Советский геолог, коммунист — должен слушать бредни дикаря про шаманов? Заткнись! Мы остаёмся. Разбиваем лагерь прямо здесь. Бурить будем. А ты, если боишься, иди в чум к бабке своей.
Он ожидал, что проводники подчинятся. «Деньги всем нужны». Но произошло то, чего он никак не ожидал. Иннокентий молча снял с плеча карабин, положил его на землю, рядом бросил рюкзак с припасами.
— Мы не пойдём туда, — сказал он. — И вам не советуем. Смерть там.
Проводники развернулись и побежали — не пошли, а именно побежали прочь от расщелины, словно за ними гнались демоны. Они бросили оружие, бросили еду, бросили заработок за месяц. Глеб смотрел им вслед и сплёвывал.
— Ну и валите, трусы. Нам больше достанется.
Пятеро геологов остались одни. Тишина тайги сомкнулась вокруг них. Но это была уже не та мирная тишина, к которой они привыкли. Из глубины чёрной расщелины потянуло ледяным сквозняком, который пах не сыростью, а чем-то сладковатым, похожим на запах старых высохших цветов на могиле.
Глеб пнул рюкзак эвенков.
— Работаем, мужики! Плевать на сказки! Мы здесь власть! Мы берём то, что принадлежит народу!
Они начали ставить палатки прямо у входа в расщелину, вбивая колья в чёрную, неподатливую землю. Они не знали, что каждым ударом топора стучат в дверь, которую лучше было не открывать. Золотая лихорадка уже заразила их кровь, отключив инстинкт самосохранения.
Первые сутки на чёрной расщелине прошли в пьяном угаре трудового подвига. Тайга, привыкшая к шелесту кедров и журчанию ручьёв, содрогнулась от рёва дизельного генератора. Геологи вгрызались в землю со остервенением голодных волков, дорвавшихся до мяса. Мотобур визжал, выплёвывая на поверхность серую породу вперемешку с золотыми искрами.
Глеб Северцев не давал никому отдыха. Он метался между палатками и буровой, раздавая подзатыльники и обещания. В его голове уже звенели фанфары и шуршали наградные листы. Страх, посеянный бегством эвенков, был залит спиртом и заглушён грохотом мотора.
К вечеру, когда багровое солнце зацепилось брюхом за верхушки скал, работа стихла. Лагерь погрузился в сумерки. Воздух стал густым и вязким, словно кисель. Геологи сидели у костра, передавая по кругу алюминиевую кружку с разведённым спиртом. Лица у всех были красные, возбуждённые. Они говорили о том, как потратят деньги. Кто-то мечтал о кооперативной квартире в Москве, кто-то о новом мотоцикле «Ява».
Радист Андрей, самый молодой в группе, мечтательно закатывал глаза, рассказывая про свадьбу:
— Я ей кольцо куплю, мужики, такое, чтобы пол пальца закрывало, — хвастался он, подбрасывая ветки в огонь. — Она у меня королевой ходить будет.
Внезапно пламя костра дернулось и припало к земле, словно от сильного порыва ветра, хотя вокруг стоял полный штиль. Дым пополз не вверх, а начал стелиться по траве, окутывая ноги людей молочным туманом. Разговоры оборвались на полуслове.
На границе света и тени, там, где кончался круг, очерченный костром, стояла женщина. Никто не слышал, как она подошла. Ни хруста ветки, ни шороха гравия. Она просто возникла из темноты, как проявляется изображение на фотобумаге — без шума, без следа. Только тишина, сжатая в узел, и глаза — два огня в глубине тьмы.
Она была прекрасна до боли: высокая, стройная, как ствол берёзы под луной, с волосами, что плелись, будто ветви ивы, касающиеся снега. Её взгляд — не взгляд человека, а взгляд земли, что помнит всё.
Она заговорила тихо, но так, что слова врезались в кости:
— Вы ступили на землю, освящённую духами. Здесь не копают. Здесь не ищут. Здесь — тишина, и она не прощает. Не послушаете меня — останетесь в тайге на всегда...
Но они не слышали. Или не захотели слышать. В глазах их вспыхнула не жадность, а дикая, первобытная похоть. Пятеро мужчин, превратившихся за мгновение в зверей, бросились на неё с криком, с хваткой, с яростью, что не знала ни совести, ни страха. Пятеро «животных» надругались над шаманкой-отшельницей...
Когда всё кончилось, когда дыхание утихло, а тишина снова стала полной, перед ними, на месте той, что была красива, как утро в тайге, стояла древняя старуха. Но не та добрая бабушка, что печёт пироги в деревне. Это было существо, сросшееся с тайгой.
Она была одета в лохмотья из выделанных шкур, пропитанных жиром и дымом. На ногах — торбасы из оленьего камуса. Её лицо напоминало кусок старой древесной коры — тёмное, испещрённое тысячами глубоких морщин, в которых, казалось, застряла вековая грязь. Волосы, седые и спутанные, висели патлами, в них были вплетены сухие травы и перья. Но самым жутким были её глаза. Белёсые, затянутые бельмом, они смотрели сквозь огонь, сквозь людей — прямо в душу.
На шее старухи с сухим стуком покачивалось ожерелье. Геологи присмотрелись и похолодели. Это были черепа: птичьи, мышиные и один покрупнее, похожий на череп соболя.
Глеб первым опомнился от оцепенения. Он поднялся, инстинктивно хватаясь за рукоять топора, торчащего в бревне.
— Ты кто такая? — рявкнул он, стараясь голосом скрыть дрожь. — Чего надо? Мы геологи. У нас разрешение есть.
Старуха не ответила. Она сделала шаг вперёд в круг света. От неё пахнуло немытым телом, тухлой рыбой и чем-то земляным, сырым. Она медленно подняла руку — сухую, похожую на птичью лапу с чёрными когтями. В ладони она сжимала какой-то предмет. Старуха бросила этот предмет к ногам Глеба. Это была сушеная лапа ворона, перевязанная красной ниткой.
— Зря вы это сделали! Уходите! — проскрипела она. Голос её был похож на скрежет камней на дне реки. Она говорила по-русски, но с сильным лающим акцентом. — Уходите, пока ноги идут. Золото — это не камень. Золото — это слёзы земли. Возьмёшь слёзы — отдашь кровь.
Глеб посмотрел на воронью лапу, потом на старуху. В нём вскипела ярость советского начальника, которого учит жизни какая-то безумная бродяжка.
— Ты мне тут шаманство не разводи! — заорал он, пиная воронью лапу в костёр. Перья вспыхнули, запахло палёной костью. — Я здесь хозяин! Я представитель государства! А ну пошла вон отсюда, старая ведьма! Иначе собаками затравлю!
Собак у них не было, но угроза вырвалась сама собой. Старуха посмотрела на горящий амулет. Её лицо не дрогнуло. Ни тени страха, ни злости. Только бесконечная ледяная усталость.
— Ты сжёг знак, вы коснулись моего тела, — сказала она тихо. — Теперь огонь внутри. Ты думаешь, ты хозяин? Ты — корм. Земля голодная. Она давно не ела.
Она повернулась спиной к костру. И в этот момент произошло нечто, что заставило радиста Андрея вскрикнуть и перекреститься. Тень старухи, отброшенная огнём на скалу, была неправильной. Это была не тень сгорбленной женщины. На камне плясала огромная вытянутая тень с рогами и длинными неестественными руками.
Старуха шагнула в темноту и исчезла так же мгновенно, как и появилась. Растворилась в ночи.
— Глеб Петрович, — прошептал бурильщик Вася, здоровый мужик, который мог подкову согнуть. — Что же мы наделали?! Какое-то наваждение нашло. Может, ну его? Может, перенесём лагерь? Жутко как-то.
— Заткнитесь все! — Глеб пнул бревно, поднимая клуб искр. — Бабка местная пришла еды попрошайничать, а вы в штаны наложили. Тени им мерещатся! Ничего не было! Завтра подъём в пять утра. Норму удвоить. Кто будет ныть,оставлю без премии. Спать!
Геологи расползлись по палаткам. Лагерь затих. Но сон не шёл. Каждому казалось, что за тонким брезентом палатки кто-то ходит, кто-то дышит. И этот кто-то ждёт. А в углях догорал вороний оберег, и чёрный дым от него поднимался вверх, сплетаясь в причудливые узоры, похожие на оскаленные морды. Проклятие было произнесено, и тайга приняла его к исполнению.
Теперь изменить что-то было уже невозможно...
---
Утро началось не с пения птиц и не с шума ветра в кронах лиственниц. Оно началось со звука, который каждый, кто хоть раз слышал его, запоминает на всю жизнь. Это был звук ломающейся живой кости. Сухой, влажный хруст, похожий на то, как лопается толстая ветка под ногой медведя, только громче и страшнее. А следом за ним над тайгой взвился крик, полный животной боли и недоумения.
Кричал Василий, опытный бурильщик, который прошёл Урал и Колыму, человек-скала, который мог в одиночку поднять бочку с соляркой. Он лежал возле буровой установки на абсолютно ровной площадке, очищенной от камней и корней ещё вчера. Он катался по земле, хватаясь за голень правой ноги. Сквозь плотную ткань брезентовых штанов торчал острый белый осколок кости, а тёмная венозная кровь быстро пропитывала штанину, капая на тот самый грунт, который они приехали бурить.
— Как? — орал Глеб, подбегая к нему с аптечкой. — Вася, твою мать! На ровном месте! Ты пьяный, что ли?
— Глеб Петрович, я стоял, просто стоял! — хрипел Василий, белея от болевого шока. — Меня будто кто-то дернул. Снизу, из земли. За лодыжку схватили и... хрясь!
— Бред! — отрезал Глеб, вкалывая ему промедол дрожащими руками. — Оступился. Технику безопасности нарушил. Теперь из-за тебя план горит.
Василия оттащили в палатку. Наложили шину, дали спирта. Он затих, провалившись в тяжёлое наркотическое забытье. Но страх — липкий и холодный — уже поселился в лагере. Все видели место падения. Там не было ни ямы, ни кочки. Там была ровная утрамбованная земля и глубокий след, словно кто-то действительно силой дёрнул стокилограммового мужика вниз.
— Андрей! — скомандовал Глеб, вытирая окровавленные руки о снег. Хотя снега было мало, местами лежал прошлогодний наст. — Вызывай борт! Сами не справимся! У него открытый перелом! Гангрена начнётся! Помрёт!
Андрей, бледный как полотно, кинулся к рации. Он надел наушники, начал крутить ручки настройки, вызывая базу. Небо над ними было идеально чистым, пронзительно-синим, какое бывает в Якутии только в морозные дни. Ни облачка. Идеальная погода для радиосвязи. Но эфир молчал. Точнее, он не молчал. Вместо привычного треска статических помех или голоса диспетчера в наушниках стоял гул. Ровный, низкий, вибрирующий гул, похожий на дыхание гигантского зверя, спящего где-то под землёй.
— Сокол! Я — 47-й! Сокол, приём! У нас ЧП! — кричал Андрей в микрофон, срывая голос. — Ответьте!
Гул в наушниках менял тональность. И вдруг сквозь него пробился звук. Андрей сорвал наушники и отшвырнул их, как гадюку.
— Ты чего? — накинулся на него Глеб.
— Там... там шепчут, — пролепетал радист, глядя на начальника расширенными от ужаса глазами. — Не по-русски. Будто много голосов. Женских. И смеются.
Глеб сам надел наушники, послушал минуту. Лицо его окаменело. Он ничего не услышал, кроме белого шума, но признаться в том, что рация сдохла именно сейчас, было выше его сил.
— Атмосферные помехи. Магнитная аномалия. Мы же на руде стоим, дубина! — рявкнул он. — Чини давай. Пока связи не будет, никто не улетит.
Работу остановить он не дал. Оставшись вчетвером, они продолжили промывку проб. Глеб гнал их, как каторжных. Ему нужно было золото. Золото оправдает всё: и сломанную ногу, и сломанную рацию, и его собственное безумие.
К обеду Иван, второй геолог, стоял у ручья с лотком. Он промывал глину, добытую из шурфа. Вода была ледяной, руки сводила судорогой, но он монотонно крутил лотком, смывая грязь. Вдруг он замер. На дне лотка среди серого песка что-то блеснуло, но не жёлтым, а белым. Иван опустил руку и достал находку. Это был не самородок. Это был зуб. Человеческий коренной зуб. Старый, пожелтевший, с длинным кривым корнем. А рядом с ним, запутавшись в мелкой гальке, лежал клок волос. Длинных, чёрных, жёстких волос.
— Глеб Петрович, — позвал он тихо.
Глеб подошёл, глянул в лоток и застыл.
— Там металл? Тут зубы! — Ивана замутило. — И волосы... Глеб, мы копаем могильник. Это кладбище, понимаешь? Мы покойников тревожим.
Глеб выхватил лоток из его рук и швырнул содержимое в ручей.
— Мне плевать, что тут — хоть кладбище мамонтов! Золото лежит ниже. Копать!
Он повернулся к ним спиной, но все заметили, как дергается его левая веко. Тайга вокруг молчала. Птицы не пели. Ветра не было — только гул в ушах, который становился всё громче, и каждому из них начинало казаться, что земля под ногами дышит. Она просыпалась, разбуженная болью сломанной кости и вкусом первой пролитой крови. Жертва была принята, но этого было мало.
---
Золотая лихорадка — это болезнь, которая пожирает человека быстрее, чем рак. Она отключает совесть, страх и здравый смысл, оставляя только один рефлекс — «хватать».
К вечеру третьего дня Глеб Северцев уже не был похож на начальника партии. С красными от бессонницы глазами, с трясущимися руками он напоминал наркомана, которому нужна доза. И доза была рядом, под ногами. Жила уходила вглубь, под скалу. Но чтобы добраться до основного тела руды, нужно было расширить площадку для буровой установки. Мешала одна деталь. Прямо на пути, метрах в пяти от края расщелины, стоял деревянный столб. Это был не просто сухой ствол лиственницы. Это был древний, почерневший от времени и ветров идол. Дерево было испещрено грубой резьбой. Десятки перекошенных лиц, звериных морд и непонятных символов спиралью уходили вверх. Верхушку столба венчала грубо вытесанная голова без глаз, но с открытым в беззвучном крике ртом. Вокруг идола земля была голой — ни травинки, ни мха, словно сама природа боялась касаться этого места.
— Сносите! — рявкнул Глеб, указывая на столб черенком лопаты. — Он мешает установке станины! Спилить под корень! Пни выкорчевать!
Геологи замерли. Иван, который ещё утром нашёл зубы в ручье, попятился.
— Глеб Петрович, нельзя! — тихо сказал он. — Это сэргэ. Коновязь духов. Если его тронуть, небо на землю упадёт. Эвенки так говорили.
— Плевать я хотел на эвенков! — заорал Глеб, брызгая слюной. — Мы в Советском Союзе живём, а не в каменном веке! Тут металла на государственную премию, а вы дрова жалеете?
Он обвёл взглядом своих людей. Радист Андрей трясся. Бурильщик Вася стонал в палатке от боли в сломанной ноге, а двое оставшихся рабочих прятали глаза. Никто не двинулся с места. Страх перед чёрным столбом был сильнее страха перед начальником.
Тогда Глеб сплюнул под ноги, подошёл к поленнице и схватил тяжёлый колун.
— Я сам, — прошептал он. — Я сам эту гнилушку снесу, а вы, трусы, будете смотреть и учиться, как надо работать.
Он подошёл к идолу. Вблизи столб казался огромным и каким-то влажным, словно дерево потело. Глеб размахнулся. Тяжёлое лезвие колуна со свистом рассекло воздух и врубилось в древесину. Звук был странным. Не сухой треск, а глухой, чавкающий удар, будто топор вошёл в сырое мясо. Из зарубки на чёрную кору потекла густая, тёмная живица, похожая на свернувшуюся кровь. Глеб замахнулся снова. И снова. Щепки летели во все стороны. Он рубился со стервенением, вымещая на этом куске дерева всю свою злость, весь свой страх, который он прятал глубоко внутри.
Спустя десять минут идол дрогнул. Раздался протяжный, скрипучий стон. Дерево ломалось неохотно, сопротивляясь до последнего волокна. Глеб нанёс последний удар, и тяжёлый столб, ломая кусты, рухнул на землю. Поднялось облако пыли, пахнущей плесенью. Но самое страшное было внутри. Ствол оказался полым.
Когда идол раскололся от падения, из его чрева выкатилось нечто, завёрнутое в полуистлевшие шкуры и бересту. Глеб, тяжело дыша, подошёл ближе и носком сапога разворошил свёрток. Из шкур выпал мумифицированный комок. Это был зародыш оленя. Сухой, скрюченный, чёрный, как уголь. Но уродство его было очевидным даже в таком виде. У существа было две головы, сросшиеся затылками, и восемь неестественно вывернутых ног.
— Господи! — выдохнул Иван, крестясь. — Это жертва! Они запечатали уродство, чтобы зло не вышло, а ты выпустил!
В эту же секунду над тайгой разнёсся звук. Это началось как низкий гул, от которого задрожала посуда на столе у костра, а потом гул перерос в вой. Протяжный, тоскливый, леденящий душу вой. Так воет волк, попавший в капкан. Так воет собака, чувствующая смерть хозяина. Но этот вой шёл не с земли. Казалось, он шёл отовсюду сразу — с неба, из-под камней, из самой чёрной расщелины.
— Волков здесь нет, — прошептал Андрей, хватаясь за голову. — Мы же проверяли. Тут на сто вёрст ни одного зверя.
Продолжение следует...