Вой усилился, переходя в визг, а потом резко оборвался. Наступила тишина. Абсолютная. Мёртвая. Даже ветер стих. Глеб стоял над разрубленным идолом и смотрел на двухголовую мумию. Его руки дрожали, но он не мог в этом признаться.
— В костёр! — рявкнул он, пытаясь перекричать звенящую тишину. — Сжечь эту гадость и работать! Всем работать!
Но он уже понимал: что-то изменилось. Воздух стал другим. Он стал плотным, враждебным. Они сломали замок на клетке. И то, что сидело внутри, теперь было на свободе.
Ночь, опустившаяся на лагерь после осквернения идола, была не просто тёмной. Она была густой, осязаемой и тяжёлой, как могильная плита. Костёр, который обычно весело трещал, разгоняя мрак, сегодня горел неохотно. Дрова шипели, дымили, но тепла почти не давали. Свет от огня был тусклым, болезненно-жёлтым, и его едва хватало, чтобы осветить брезентовые стены палаток. Геологи не спали. Сон бежал от них, как звери бежали из этой проклятой долины. Иван лежал в спальнике с открытыми глазами, сжимая в руке охотничий нож. Василий в соседней палатке стонал в бреду. Его нога распухла и горела огнём.
Сначала они подумали, что это стук в висках от переутомления и страха. Ритмичный, глухой звук на грани слышимости. Бум. Пауза. Бум. Пауза. Бум. Это был не стук топора и не шум мотора. Это был звук, от которого вибрировала диафрагма. Низкий, утробный звук натянутой кожи. Бубен. Кто-то бил в шаманский бубен. Там, в темноте, за кругом света, среди кривых стволов лиственниц.
Андрей, радист, сидел у входа в палатку, обхватив голову руками. Он был самым молодым в группе, всего двадцать два года. Домашний мальчик, романтик, начитавшийся Джека Лондона. Его психика, уже расшатанная молчанием эфира и видом сломанной ноги товарища, начала давать трещину.
— Вы слышите? — прошептал он, и в его голосе звенела истерика. — Глеб Петрович, вы слышите? Они идут!
— Заткнись! — прорычал Глеб, сидевший на ящике с керном. Он чистил карабин, и лязг затвора казался оглушительно громким. — Никого там нет! Ветром дерево качает! Вот и стучит!
— Нет ветра! — взвизгнул Андрей. — Посмотрите на ветки. Они не шевелятся. Это она, старуха. Она вернулась. Она не одна.
Бум! Бум! Бум! Звук стал громче. Он приближался. Казалось, барабанщик ходит кругами вокруг лагеря, постепенно сужая кольцо. Ритм менялся. Сначала медленный, как удары умирающего сердца, он начинал ускоряться, входя в резонанс с дыханием людей.
Андрей вскочил на ноги. Его глаза были расширены до предела, зрачки закрыли радужку. Он тыкал пальцем в темноту.
— Вон! Вон там! Тени! Смотрите, они тянут руки!
Глеб посмотрел туда, куда указывал парень. На границе света стволы деревьев действительно казались живыми. В пляшущих отблесках костра их ветки изгибались, превращаясь в костлявые конечности, которые тянулись к палаткам, чтобы разорвать брезент.
— Это галлюцинации! — заорал Глеб, вскакивая. Страх, холодный и липкий, добрался и до него, но он привык отвечать на страх агрессией. — Андрей, сядь! Выпей спирта!
— Не буду! — Андрей попятился. — Они хотят забрать золото назад! Мы должны отдать! Мы должны всё вернуть!
Он схватил лопату и бросился к ящикам с образцами. Глеб перехватил его, ударил наотмашь по лицу. Андрей упал, всхлипывая, размазывая кровь из разбитой губы.
Бум-бум-бум-бум. Ритм стал бешеным. Казалось, бубен бьют прямо над ухом. Звук давил на мозг, вызывая тошноту и головокружение.
— А ну, выходи! — заорал Глеб в темноту, вскидывая карабин. — Выходи, кто смелый! Я вам покажу шаманство! Я вас свинцом накормлю!
Он нажал на спуск. Выстрел разорвал ночную тишину. Вспышка пламени из ствола на долю секунды осветила ближайшие деревья. Пуля со свистом ушла в чащу, сбив ветку. На секунду наступила тишина. Глеб тяжело дышал, ожидая крика раненого зверя или человека. Но вместо этого из темноты раздался смех. Тихий, сухой, шелестящий смех старухи. И сразу за ним бубен ударил с новой силой. Но теперь он был не один. Бум, бум, бум. Звуки раздавались со всех сторон. Слева, справа, сзади. Казалось, что вокруг лагеря собралась сотня шаманов, и все они били в свои кожаные инструменты, вгоняя мир в транс.
Андрей зажал уши руками и закричал. Он кричал, пытаясь заглушить этот ритм, но ритм был уже внутри него. Земля под ногами начала мелко вибрировать. Тени деревьев стали длиннее. Они поползли к костру, как чёрные змеи. Глеб выстрелил ещё раз. И ещё. Он палил веером, не целясь, просто пытаясь убить этот звук. Гильзы падали в снег, шипя. Но тайга поглощала пули равнодушно. Они были в кольце. Невидимая стена звука отрезала их от реальности. И в этом ритме была смерть — медленная, сводящая с ума, неотвратимая.
Глеб опустил карабин. Он понял, что пули здесь бессильны. Против ночи нельзя воевать оружием.
Утро после ночи барабанов наступило внезапно, словно кто-то выключил тьму рубильником. Солнце, холодное и равнодушное, выкатилось из-за сопок, осветив лагерь, который больше напоминал поле битвы, чем стоянку советских учёных. Костёр давно погас, превратившись в чёрную, влажную яму. Вокруг валялись гильзы от карабина, втоптанные в грязь. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Барабаны стихли, но в воздухе осталось напряжение, как перед грозовым разрядом.
Глеб Северцев выбрался из палатки первым. Его лицо посерело, под глазами залегли чёрные тени. Он не спал ни минуты, сжимая в руках оружие. Первое, что он увидел, заставило его замереть и забыть, как дышать. У потухшего кострища сидел Андрей. Самый молодой, самый весёлый член их команды, который ещё вчера мечтал о свадьбе. Он сидел на корточках, сгорбившись, как старая обезьяна. Его руки, почерневшие от грязи, работали с механической, пугающей быстротой. Он ел землю.
Глеб моргнул, надеясь, что это галлюцинация, остаток ночного кошмара. Но видение не исчезло. Андрей зачерпывал горстями жирную, чёрную почву вперемешку с золой и мелкими камнями и запихивал её в рот. Слышался жуткий, скрежещущий звук — это скрипели зубы, перемалывая песок и гальку. Слюна, смешанная с грязью, текла по его подбородку чёрной жижей. Его рвало. Тело содрогалось в спазмах, но он тут же снова тянулся руками к земле, набивая рот новой порцией.
— Андрей! — рявкнул Глеб, бросаясь к нему. — Ты что творишь, парень?
— Сплёвывай! — Он схватил радиста за плечи и попытался оттащить от костра. Тело Андрея было жёстким, как дерево, мышцы — каменные. Он повернул к начальнику лицо, и Глеб отшатнулся. Это был уже не Андрей. Глаза парня были абсолютно безумными, зрачки расширены настолько, что радужки почти не было видно. Рот был забит чёрной кашей, дёсны кровоточили, поцарапанные камнями, а зубы были сколоты. Но самое страшное — он улыбался. Улыбался той же жуткой, понимающей улыбкой, которую потом увидят спасатели.
— Надо вернуть, — прохрипел он, выплёвывая комок грязи. — Она просит. Она голодная. Золото вышло из земли. Теперь земля должна войти в нас. Обмен, Глеб Петрович. Честный обмен.
— Ты рехнулся! Иван, Вася, сюда! — заорал Глеб, пытаясь удержать парня, который вдруг обрёл нечеловеческую силу.
Андрей извивался в его руках, как угорь.
— Пусти! — взвизгнул он. — Я должен наполниться! Я должен стать тяжёлым, как золото!
В этот момент он дернулся и впился зубами в предплечье Глеба. Это был не укус человека. Это был укус капкана! Челюсти сжались с такой силой, что Глеб услышал хруст собственной кожи и мышц.
— А-а-а-а! — Глеб взвыл от боли и ударил радиста коленом в живот. Но Андрей не разжал зубов. Он рычал, мотая головой, вырывая кусок живого мяса. Кровь брызнула на серую золу. Подбежавший Иван с размаху ударил Андрея прикладом ружья по затылку. Только тогда челюсти разжались, и радист обмяк, упав лицом в грязь, которую он так жаждал.
— Вяжи его! — орал Глеб, зажимая рану здоровой рукой. Кровь текла сквозь пальцы густая, тёмная. — Вяжи эту тварь, пока он нас всех не сожрал!
Иван, бледный и трясущийся, притащил верёвки. Они скрутили Андрея, затянув узлы так, что верёвки врезались в тело. Потом подтащили его к толстой лиственнице на краю поляны и привязали к стволу вертикально, чтобы он не мог лечь. Андрей пришёл в себя через минуту. Он не стонал от удара. Он начал биться затылком о кору дерева и выть.
— Верните! Верните золото! — орал он не своим хриплым голосом. — Старуха здесь! Она в моих кишках! Она жжёт!
Глеб сидел на ящике, пока Иван бинтовал ему руку. Рана была страшной — рваной, с неровными краями, словно его погрызла собака.
— Это всё, — сказал Глеб тихо, глядя на беснующегося у дерева товарища. — Мы в капкане, Ваня. Рация сдохла. Вася не ходок. Андрей? Андрея больше нет. Это овощ. Бешеный овощ.
Иван затянул узел на бинте.
— Что делать будем, Глеб? Уходить надо. Бросать всё и уходить пешком к реке.
— Не дойдём, — покачал головой Глеб. — Сто километров тайги, с безногим и психом. Нет. Мы должны убить причину.
— Какую причину?
— Ту ведьму. — Глеб кивнул в сторону чаще, откуда ночью приходили звуки. — Она всё это устроила. Гипноз, яды, психотропы. Я читал про шаманов. Они грибами опаивают. Мы найдём её логово, и мы с ней поговорим. По-мужски.
Он поднял карабин. В его глазах, затуманенных болью и бессонницей, зажёгся тот же огонёк безумия, что и у привязанного к дереву радиста. Только у Глеба безумие было холодным и расчётливым.
Охотиться на зверя в тайге — дело опасное, охотиться на человека — дело подсудное. Но охотиться на того, кого ты считаешь ведьмой, когда у тебя самого разум балансирует на грани безумия — это верная смерть. Глеб Северцев этого не понимал. Боль в прокушенной руке, страх перед необъяснимым и вид сходящего с ума радиста превратили его в комок оголённых нервов. Ему нужен был враг. Понятный, материальный враг, в которого можно всадить пулю двенадцатого калибра и закончить этот кошмар.
Оставаться в лагере было невыносимо. Андрей, привязанный к дереву, уже сорвал голос и теперь просто сипел, пуская кровавые пузыри. Василий в палатке горел в лихорадке. От его ноги шёл сладковатый запах гноя. Гангрена развивалась с пугающей скоростью.
— Пётр, — скомандовал Глеб пятому геологу, молчаливому мужику, который все эти дни старался быть незаметным. — Остаёшься за старшего. Карабин тебе оставляю. Если Андрей вырвется или... или если кто чужой придёт — стреляй без предупреждения. Понял?
Пётр кивнул, сжимая оружие побелевшими пальцами. В его глазах плескался тот же животный ужас, что и у всех.
— Иван, за мной! — бросил Глеб. — Мы идём в гости. И мы без подарка не уйдём.
Они вышли из лагеря, когда солнце стояло в зените, но света в тайге было мало. Деревья стояли плотной стеной, скрывая то, что пряталось в их тени. Следы старухи найти оказалось на удивление легко — она даже не пряталась. На мху, на пятнах снега, на грязи чётко отпечатывались следы её торбасов. Но странное дело: шаг у неё был не старушечий — широкий, пружинистый, как у молодого охотника. А иногда следы прерывались, словно она взлетала, и появлялись снова через десять метров.
— Глеб! — шептал Иван, озираясь по сторонам. — Не нравится мне это. Она нас ведёт. Как бычков на бойню ведёт.
— Отставить панику! — шепел Глеб, хотя сам чувствовал, как по спине бежит холодный пот. — У нас стволы. У неё куриные кости. Кто кого?
Они шли два часа. Тайга менялась. Деревья здесь были старыми, изуродованными наростами чаги, похожими на раковые опухоли. Ветви были сухими и чёрными. Они цеплялись за одежду, как костлявые пальцы. Птиц не было слышно. Вообще никаких звуков, кроме хруста веток под сапогами и тяжёлого дыхания людей.
Внезапно лес расступился. На небольшой поляне, окружённой частоколом из сухих елей, стояло жилище. Это была не изба и не чум. Это было нечто среднее, построенное из жердей, глины и шкур животных. Строение напоминало гигантское гнездо какой-то хищной птицы, упавшее на землю. Стены были увешаны черепами оленей с ветвистыми рогами, которые смотрели пустыми глазницами на пришельцев. От хижины шёл дым. Тонкая струйка поднималась в небо через отверстие в крыше.
— Окружаем! — одними губами скомандовал Глеб. — Я выбиваю дверь, ты держишь окна!
Но окон у хижины не было. Глеб подошёл к входу, завешанному тяжёлой медвежьей шкурой. Он взвёл курок карабина. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах барабанной дробью — той самой, что сводила их с ума ночью.
— А ну, выходи! — заорал он и ударом ноги отбросил шкуру в сторону.
Внутри было темно и душно. Пахло прогорклым жиром, сушёными травами и чем-то ещё — запахом старой, запекшейся крови. Глеб ворвался внутрь, водя стволом из стороны в сторону.
— Руки на пол!
Тишина. Хижина была пуста. Точнее, в ней не было людей. Посреди земляного пола горел очаг. Угли в нём были красными, живыми. Хозяйка ушла совсем недавно — может быть, за минуту до их прихода. Вокруг очага были разбросаны кости, пучки перьев, какие-то мешочки с землёй.
— Глеб! — голос Ивана, вошедшего следом, дрожал. — Посмотри наверх!
Глеб поднял голову. Под закопчённым потолком, в густом дыму, на верёвках из сухожилий висели куклы. Пять кукол. Они были сделаны грубо — из пучков травы и веток, но одеты в лоскуты настоящей ткани. Глеб подошёл ближе, и ноги у него подкосились. Он узнал ткань.
Первая кукла была обмотана куском грязного бинта. У неё одна нога была неестественно вывернута и почернела. Это был Василий. Вторая кукла висела вниз головой, и рот у неё был забит землёй. На шее болтался кусок провода от наушников. Это был Андрей. Третья кукла сжимала в руках игрушечное ружьё, вырезанное из щепки. Это был Пётр, оставшийся в лагере. Четвёртая кукла имела клочок рыжей бороды, точно такой же, как у Ивана. А пятая кукла... Пятая кукла висела в центре, прямо над жаром углей. Она была одета в лоскут клетчатой фланели. Глеб опустил глаза на свою рубашку. На левом кармане был вырван кусок. Он даже не заметил, когда это случилось — может, когда продирался через кусты, а может, когда спал. Но самое страшное было не в одежде. У куклы Глеба не было головы. Вместо головы из туловища торчала острая обгоревшая палка.
— Она знала, — прошептал Иван, пятясь к выходу. — Она всё время знала. Она нас уже поделила. Мы мёртвые, Глеб. Мы уже мёртвые. Просто ещё ходим.
Глеб смотрел на свою безголовую копию, которая медленно вращалась в потоках горячего воздуха. Его ярость, его уверенность в силе оружия — всё это рассыпалось в прах. Здесь, в этом проклятом месте, пули не решали ничего. Здесь работали другие законы — законы крови и жертвы.
— Нет! — прохрипел он. — Врёшь, старая ведьма, врёшь!
Он сорвал куклу с верёвки и швырнул её в угли. Сухая трава вспыхнула мгновенно.
— Жги! — заорал он нечеловеческим голосом. — Жги всё! Если мы сдохнем, то и она сдохнет!
Он начал руками крушить убогое убранство хижины, переворачивая горшки со зельями, срывая шкуры. Он хотел уничтожить этот страх, выжечь его огнём. Но он не знал, что огонь в очаге шамана нельзя гасить безнаказанно, и что, сжигая куклу, он не спасает себя, а лишь ускоряет неизбежный финал, прописанный на этих чёрных стенах невидимой рукой.
Огонь очищает. Так думал Глеб Северцев, глядя, как жадное пламя пожирает хижину шаманки. Сухие шкуры вспыхивали, как порох. Старые жерди трещали, ломаясь под напором стихии. Чёрный, жирный дым столбом поднимался в небо, отравляя чистый таёжный воздух запахом палёной шерсти и древнего зла.
— Гори, гадина! — кричал Иван, бросая в огонь последние уцелевшие амулеты.— Чтобы духу твоего здесь не было!
Им казалось, что они победили, что огнём можно уничтожить проклятие, как выжигают язву калёным железом. Адреналин бил в голову, заставляя забыть о боли, об усталости, о безумии Андрея. Они чувствовали себя воинами, взявшими штурмом вражескую крепость. Но тайга не прощает самонадеянности.
---
Когда они повернули назад к лагерю, погода начала меняться. Это не был дождь или снег. С неба начало сыпаться нечто странное — сухая желтоватая пыль. Она висела в воздухе плотной взвесью, забивала нос, скрипела на зубах. Видимость упала до десяти метров. Солнце превратилось в мутное, болезненное пятно, похожее на гноящийся глаз.
— Глеб, я... я плохо вижу, — прохрипел Иван, протирая глаза кулаком. — Туман какой-то. Жжёт.
— Терпи, — бросил Глеб. — Это дым от пожара ветром нагнал. До лагеря километр. Дойдём.
Но они шли не километр. Им казалось, что они идут в вечность. Знакомая тропа исчезла. Деревья в жёлтом мареве меняли очертания. Стволы изгибались, превращаясь в гигантские уродливые фигуры, застывшие в немом крике. Корни вылезали из земли, пытаясь схватить людей за ноги.
Когда они, наконец, вышли к лагерю, было уже темно. Но это была не ночная тьма, а серые, мутные сумерки пыльной бури. Лагерь встретил их тишиной. Только ветер хлопал разорванным брезентом палатки — звук был похож на аплодисменты мертвецов.
— Пётр! — позвал Глеб. — Мы вернулись! Мы её сожгли!
Тишина. Глеб сделал шаг к кострищу. И тут он увидел. У дерева, где они оставили Андрея, никого не было. Верёвки были перерезаны. На коре остались кровавые потёки. А посреди лагеря стояла фигура. Глеб моргнул. Пыль щипала глаза. Слёзы мешали смотреть. Ему показалось, что перед ним стоит не человек. Это было чудовище. Огромное, с рогами, покрытое шерстью. Оно держало в лапах что-то длинное и чёрное.
— Демоны! — прошептал Глеб, и волосы у него на затылке зашевелились. — Она их призвала. Она открыла врата.
— Глеб, это я, Пётр! — крикнула фигура голосом геолога.
Но в ушах Глеба, искажённых страхом и проклятием, этот голос прозвучал как рык зверя.
— Андрюха сбежал! Он верёвки перегрыз! Я не успел!
— Врёшь! — заорал Глеб, вскидывая карабин. — Ты не Пётр! Ты дух! Изыди!
Его мозг, отравленный парами ртути, которые, возможно, испарялись из руды, бессонницей и мистическим ужасом, окончательно отказал. Он больше не видел друзей. Он видел врагов. Врагов, которые хотели забрать его золото. Врагов, которые хотели принести его в жертву. Глеб нажал на спуск. Выстрел грохнул, как удар грома. Фигура с рогами — на самом деле Пётр в накинутом на плечи капюшоне штормовки — дернулась и упала.
— Глеб, ты что творишь? — закричал Иван сзади. — Ты Петра убил!
Глеб резко развернулся. Теперь и Иван казался ему монстром. У Ивана вместо лица была морда той самой куклы из хижины — безглазая, тряпичная морда. И этот монстр тянул к нему когтистые лапы.
— Не возьмёшь! — взвизгнул Глеб. — Моё золото! Не дам!
Он выстрелил в Ивана. Промахнулся. Иван, поняв, что начальник сошёл с ума, бросился на землю и пополз к валявшемуся у палатки топору.
— Ах ты, гадина ползучая! — Глеб передёрнул затвор. Гильза отлетела в сторону, сверкнув в сумерках.
В этот момент из палатки, где лежал раненый Василий, раздался выстрел. Василий, очнувшись от бреда и услышав пальбу, решил, что на лагерь напали беглые зэки. Он стрелял через брезент на звук. Пуля ударила в землю у ног Глеба.
— Окружают! — взвыл начальник партии. — Предатели! Всех прикончу!
Началась бойня. Хаотичная, бессмысленная и беспощадная. В жёлтом тумане люди стреляли друг в друга, видя перед собой демонов, духов, шаманов. Глеб палил веером, пока магазин не опустел. Потом схватил нож и бросился на того, кто полз к нему с топором. Это был Иван. Они сцепились в грязи, катаясь по земле, набитой золотом. Иван пытался защититься, кричал: «Глеб, очнись!» Но Глеб не слышал. Он бил ножом снова и снова — в грудь, в шею, в живот, чувствуя, как горячая кровь заливает ему руки. Он убивал куклу. Убивал свой страх.
Когда Иван затих, Глеб поднялся. Тяжело дыша, он огляделся. Пётр лежал ничком у костра. Василий затих в палатке: шальная пуля Глеба прошила брезент и попала ему в голову. Глеб остался один. Вокруг была только пыль, трупы и золото под ногами.
И тогда из леса вышел Андрей — тот самый безумный радист. Он был голый по пояс, весь в грязи и крови. В руках он держал топор. Он не нападал, он просто стоял и смотрел на Глеба. А потом улыбнулся и отрубил себе кисть левой руки, положив её на пень, как на алтарь.
— Плата принята, — прошептал он. — Теперь тихо.
Глеб упал на колени. Его рассудок лопнул, как перетянутая струна. Он начал смеяться. Смеяться и плакать одновременно, понимая, что ночь длинных ножей закончилась. И победителей в ней нет. Есть только мертвецы и один живой труп, которому ещё предстоит встретить рассвет.
Смерть имеет свой конкретный вес. В протоколе судебно-медицинской экспертизы города Якутска этот вес был зафиксирован с аптекарской точностью. Но ни один советский учебник по криминалистике не мог объяснить того, что патологоанатомы увидели на своих секционных столах. Это был тот случай, когда наука умывает руки, уступая место первобытному ужасу.
---
Вертолёт Ми-8, забравший единственного выжившего с проклятой поляны, летел в Якутск на предельной скорости. В грузовом отсеке, пристёгнутый ремнями к носилкам, лежал Андрей. Тот самый весёлый радист, который теперь был похож на мумию. Его левая рука заканчивалась культей, замотанной пропитанными кровью бинтами. Но даже под действием лошадиной дозы морфия он не выпускал из здоровой руки свою отрезанную кисть. Он прижимал её к груди, как самую большую драгоценность.
Бортовой врач, видавший виды мужик, бледнел каждый раз, когда смотрел на пациента.
— У него пульс нитевидный! — орал он пилоту сквозь шум винтов. — Жми, командир! Не довезём — сердце не тянет!
Андрей умер за пять минут до посадки. Перед самой смертью он вдруг открыл глаза. В них больше не было безумия. В них была ледяная, кристаллическая ясность человека, который заглянул за край бездны и увидел там не тьму, а свет. Жёлтый, тяжёлый свет. Он поманил врача пальцем. Тот наклонился к его губам, ожидая услышать предсмертную просьбу или имя матери.
— Мы ошиблись, доктор, — прошептал Андрей, и изо рта у него потекла чёрная слюна. — Мы думали, что сожгли её, а она не в хижине жила. Она в металле. Она в золоте. Не берите. Оно живое.
Его тело выгнулось дугой, зрачки остекленели, и сердце остановилось навсегда.
Тела остальных участников экспедиции — Глеба, Ивана, Петра и Василия — вывезли следующим рейсом. В областном морге в ту ночь дежурила бригада опытных экспертов. Им сказали, что геологи погибли от массового психоза, вызванного отравлением парами ртути или неизвестными грибами. Милиция готовила версию о бытовой поножовщине на почве пьянства. Все хотели закрыть дело быстро и тихо, чтобы не портить статистику социалистического соревнования. Но вскрытие перечеркнуло все версии.
Когда главный патологоанатом сделал первый разрез желудка Глеба Северцева, его скальпель с хрустом наткнулся на что-то твёрдое.
— Камни? — спросил ассистент.
Врач разглядел ткани и отшатнулся. Звон инструмента о металлический поднос прозвучал в тишине морга, как приговор. Желудок начальника партии был набит не едой. Он был туго, до отказа, набит золотым песком вперемешку с землёй и мелкими самородками. Пищевод был изранен, зубы стёрты до дёсен.
Они вскрыли Ивана — то же самое. Петра, Василия, даже Андрея. У всех пятерых желудочно-кишечный тракт был заполнен золотом. Экспертиза показала, что они ели его. Ели горстями, давились, глотали, пока не умерли. Золотая лихорадка в прямом, физиологическом смысле слова. Алчность, ставшая материальной, разорвала их изнутри. Общий вес извлечённого металла составил почти три килограмма. Три килограмма смерти.
Вот так «накормила» шаманка похотливых и алчных геологов.
---
Дело засекретили. Гриф «Секретно» лёг на папку с протоколами вскрытия тяжёлой плитой. Официальная версия для родственников и газет гласила: трагическая гибель группы в результате схода лавины и переохлаждения. Хоронили их в закрытых гробах. Месторождение в чёрной расщелине признали нерентабельным. В отчёте написали про сложный рельеф, высокую радиацию и тектоническую нестабильность. Территорию обнесли колючей проволокой, поставили знаки «Опасно», а потом и вовсе стёрли с карт.
Прошло сорок лет. Тайга затянула раны. Сгоревший остов хижины сгнил, кости растащили звери. Но местные охотники и эвенки до сих пор обходят верховье реки Алдан десятой дорогой. Они говорят, что в лунные ночи там слышен звук бубна. И что иногда, если присмотреться к ручью, можно увидеть, как вода светится жёлтым светом. Но брать это золото нельзя. Потому что в каждом самородке сидит частица души тех, кто посмел нарушить покой хозяйки горы. Золото мёртвых не приносит счастья.