Возвращение в городскую квартиру после дачи было похоже не просто на приезд домой, а на переселение в другое измерение. Те же стены, тот же диван, те же полки с книгами. Но взгляд Марии на них изменился. Раньше они были объектами для поддержания в идеальном порядке, точками потенциального конфликта. Теперь они стали просто фоном для жизни - их общей, постепенно налаживающейся жизни.
Мария стала учиться. Это было похоже на освоение нового языка - языка спокойствия, уважения и ненасильственного общения. Она ловила себя на том, что замирает на пороге ванной, увидев брошенное на раковине полотенце Кости. Старый импульс - колкое замечание - еще жил где-то на периферии сознания. Но теперь у нее был новый инструмент: пауза. Она делала глубокий вдох и задавала себе вопрос из арсенала Екатерины Викторовны: «Что сейчас важнее - мое раздражение или наш мир?» Или просто вспоминала Галину, которая с улыбкой обходила «мастерскую» Андрея.
Чаще всего она просто вешала полотенце на крючок. Молча. И это молчание было для нее маленькой, но значимой победой.
На сеансах у психолога она рассказывала об этих победах с искренним, почти детским восторгом.
- Вы не представляете, Екатерина Викторовна, это как заново научиться дышать! Раньше я каждую минуту была на взводе, сканировала пространство на предмет «нарушений». А сейчас… Я просто живу. Я могу сесть с книгой, пока на кухне есть немытая с утра сковородка. И мир не рухнул! Более того, Костя сам ее потом вымыл, без единого напоминания. Просто потому, что захотел приготовить ужин.
- Это прекрасно, Мария, - улыбалась психолог. - Вы не просто подавляете раздражение. Вы меняете саму его почву. Вы перестаете видеть в партнере потенциального «нарушителя», а начинаете видеть союзника. Это огромная работа.
Но работа эта не была гладкой. Стресс, усталость, ПМС - старые демоны иногда брали верх. Однажды, после тяжелого дня, Мария застала Константина, который, чиня розетку, разбросал на чистом полу инструменты и куски изоляции. Искра вспыхнула мгновенно.
- Костя, ну сколько можно! Я только пол помыла! Неужели нельзя было постелить газету или что-то? Ты абсолютно не думаешь о чужом труде!
Голос сорвался на ту самую, ненавистную ей самой, визгливую ноту. Она увидела, как спина Кости напряглась. Но он не огрызнулся. Он аккуратно отложил отвертку, повернулся и посмотрел на нее. Взгляд его был спокойным, но твердым.
- Маша. Ты сейчас говоришь со мной или со своим страхом, что все должно быть стерильно?
Его слова прозвучали не как упрек, а как напоминание. Как якорь, брошенный в бурю ее эмоций.
Мария замерла, ощущая, как гнев тает, сменяясь стыдом и облегчением. Он не пошел на эскалацию. Он мягко указал на суть.
- Со страхом, - выдохнула она, опуская глаза. - Прости. Я устала. И просто… сорвалась.
- Ничего страшного, - он подошел и обнял ее, пахнущий металлом и машинным маслом. - Я почти закончил. И уберу за собой. Обещаю. Иди, отдохни.
В этой ситуации не было победителей и проигравших. Было взаимное исправление курса. И Мария была ему безмерно благодарна за эту мягкую, но уверенную руку на штурвале, когда ее собственную руку начинало трясти от старой, дурной привычки.
Гораздо сложнее было на другом фронте - телефонном. Раз в несколько дней звонила Людмила Степановна. Голос ее по-прежнему звучал обиженно и сдержанно-холодно. Мария, окрыленная своими открытиями, пыталась делиться.
- Мам, знаешь, мы с Костей сейчас так здорово все обустраиваем. Я, кажется, наконец-то поняла, что мелочи - не главное. Что важнее - чтобы человеку было хорошо.
В трубке повисало тяжелое молчание, а затем следовало ворчание:
- Мелочи и создают быт, Машенька. Расслабишься - он на шею сядет. Ты просто наивная. Он тебя вокруг пальца обводит со своим «спокойствием».
- Но, мам, я же счастлива! Мы не ссоримся!
- Мало ли что тебе кажется. Поживешь с моё - узнаешь. Ладно, дела у меня. Позвони, как одумаешься.
Разговор заканчивался, оставляя во рту и на душе у Марии горький привкус. Она слышала в голосе матери не заботу, а почти шипящее раздражение. Как будто её новый опыт, её наметившееся счастье были личным оскорблением для Людмилы Степановны, доказательством ошибочности всей ее жизненной модели.
- Она не хочет, чтобы у меня получалось, - как-то с горечью призналась Мария на сеансе. - Ей нужно, чтобы я подтвердила её картину мира: что мужчины - это неразумные дети, которых нужно пилить и контролировать, что жизнь - это борьба. А моё спокойствие… оно её, кажется, пугает.
- Вы ставите под сомнение всю систему её ценностей, - мягко заметила Екатерина Викторовна. - Это болезненно для неё. Ваша задача - не переубедить её. Это почти невозможно. Ваша задача - продолжать жить так, как вы считаете правильным. Сохраняя с ней связь, но перестав ждать одобрения. Вы строите свою семью, а не пытаетесь исправить родительскую.
Мария училась и этому. Училась слушать материнское ворчание, не поддаваясь на провокации, не вступая в спор. Отвечать нейтрально: «Я тебя слышу, мама. Но у нас с Костей свой путь». И затем менять тему. Это требовало огромного эмоционального напряжения, но с каждым разом давалось чуть легче.
Однажды вечером, за ужином, она сказала Косте:
- Спасибо тебе. За то, что терпишь мои срывы. И за то, что показываешь мне, как может быть по-другому. Иногда мне кажется, я учусь у тебя и твоих родителей больше, чем за всю предыдущую жизнь.
Константин взял ее руку и поцеловал в ладонь.
- Мы учимся вместе, Маша. Я тоже не идеален. Просто у нас, получается, разные «перекосы». И мы друг друга… балансируем.
В его словах не было высокопарности. Была простая, бытовая правда. Они, как два поврежденных механизма, медленно, осторожно подгоняли друг под друга свои шестеренки, смазывали трущиеся части терпением и учились работать в едином, новом для них обоих ритме. И этот ритм, тихий и уверенный, постепенно заглушал в Марии эхо материнских упреков и наводил новый порядок - не в шкафах, а в её душе.