Яна стояла в прихожей, стараясь дышать как можно тише. В нос бил приторный аромат дорогих диффузоров – Кристина обожала запах «черного дерева и амбры», на который Егор когда-то не жалел денег. Сейчас этот запах казался Яне душным, почти кладбищенским. На полу у входа валялись два пухлых чемодана, а сверху, словно в насмешку, была брошена поношенная куртка брата.
– Ты пойми, Егор, мы не можем так рисковать благополучием семьи, – голос Клавдии Степановны доносился из гостиной. – Девочкам нужен комфорт. Алене нужно сессию закрывать, Кристиночке – на процедуры. А ты приносишь домой пустые макароны и счета за свет. Это несерьезно.
– Мама, какие процедуры?! – голос Егора сорвался на хрип. – Банк заблокировал счета, машину забрали в счет долга, офис опечатан. Мне нужно пару месяцев, чтобы перегруппироваться. Мы же восемь лет жили душа в душу!
Яна видела через щель в дверях, как Кристина, ее невестка, медленно поправляет свежий маникюр, даже не глядя на мужа. Она выглядела как фарфоровая кукла – безупречная, холодная и абсолютно пустая.
– Восемь лет ты был Егором Игоревичем, – подала голос Кристина, лениво рассматривая глянец на ногтях. – Успешным мужчиной, за которым я чувствовала себя как за каменной стеной. А сейчас эта стена рухнула и завалила нас обломками. Ты предлагаешь мне идти работать? Кем? Продавщицей в супермаркет?
– Но я оплатил тебе два высших образования! – Егор сделал шаг к ней, но теща ловко перегородила дорогу, выставив вперед локоть.
– Образования – это для статуса, Егорушка. Чтобы в приличном обществе молчать было не стыдно. А работать – это удел тех, у кого амбиций нет. Как твоя сестрица, – Клавдия Степановна пренебрежительно кивнула в сторону прихожей, не зная, что Яна стоит именно там. – Бегает по школам за копейки. Мы так не привыкли.
Яна сжала кулаки. В кармане пальто лежал конверт – тридцать тысяч рублей. Половина ее отпускных, которые она планировала потратить на новые сапоги и лечение зубов. Она пришла отдать их брату, зная, что у него отобрали даже кредитки.
– Квартира записана на маму, ты сам так захотел, чтобы активы не светить, – продолжала Кристина, наконец подняв глаза. – Поэтому юридически ты здесь гость. Затянувшийся гость. Мы посовещались и решили: тебе лучше пожить где-нибудь в другом месте. Пока не встанешь на ноги. Если встанешь, конечно.
– Ты выставляешь меня из дома, который я построил на свои деньги? – Егор медленно опустился на пуфик, тот самый, обтянутый итальянской кожей. – Клавдия Степановна, я же вам дачу в Подмосковье купил...
– Ой, не надо вот этих попреков! – теща всплеснула руками. – Дача – это подарок. А подарки не отдарки. Как говорил классик, если человек идиот, то это надолго. Надо было соломку стелить, а не в облаках летать. Иди, Егор. Ты теперь никто! Не рви сердце ни себе, ни девочкам.
Егор поднялся. Он выглядел постаревшим на десять лет. Когда он вышел в прихожую и увидел Яну, он даже не удивился. Он просто посмотрел на нее глазами побитой собаки и потянулся к ручке чемодана.
– Пойдем, Егор, – тихо сказала Яна, делая шаг из тени. – У меня в однушке диван свободный. И картошка в мундире на ужин.
– Яна? – Кристина вышла из комнаты, поджав губы. – Подслушивала? Ну и забирай своего неудачника. Только куртку его брендовую оставьте, я ее на перепродажу выставлю, нам за коммуналку платить нечем.
Яна медленно повернулась к невестке. Внутри нее что-то оборвалось, уступая место холодной, учительской ярости.
– Куртку? – переспросила она. – Знаешь, Кристина, у нас в школе есть дети из очень бедных семей. Но даже они знают, что такое благодарность. А ты... ты просто красивая обертка от конфеты, которую уже съели.
– Хо-хо! – подала голос из комнаты Алена, младшая сестра жены. – Знаменито! Училка взялась нас воспитывать. Не учите меня жить, лучше помогите материально!
– Хватит, – Егор взял второй чемодан. – Пойдем, Ян. Здесь больше нет ничего моего. Даже воздуха.
Они вышли в подъезд, и тяжелая железная дверь с грохотом захлопнулась, отсекая их от мира, где пахло амброй и предательством. На улице начинался мелкий, колючий дождь.
– Прости, – глухо сказал Егор, когда они спустились к ее старенькой «Ладе». – Я все потерял. Даже гордость.
– Гордость нельзя потерять, ее можно только спрятать на время, – Яна завела мотор, который натужно закашлял. – У меня есть план, Егор. Но для этого нам придется поехать в деревню к родителям. Там дом пустует три года.
– В деревню? – Егор горько усмехнулся. – Я вчера контракты на миллионы подписывал, а сегодня поеду на огород?
Яна достала из кармана тот самый конверт и положила ему на колени.
– Здесь тридцать тысяч. Это твой стартовый капитал. И не спорь. А завтра утром мы едем к нотариусу. Я тут кое-что вспомнила про ту самую дачу, которую ты «подарил» теще...
Егор замер, глядя на сестру. В его глазах впервые за вечер мелькнул огонек интереса.
Яна не спешила. Она знала: месть – это блюдо, которое подают холодным, но в их случае оно должно было быть еще и юридически безупречным. Утром они с Егором сидели в крошечном офисе нотариуса, где пахло старой бумагой и дешевым кофе из автомата.
– Ты уверен? – Яна посмотрела на брата. Тот сидел, ссутулившись, и нервно крутил в руках пластиковый стаканчик. – Я сам все это заварил, Ян. Хотел как лучше, чтобы налоги не кусались, чтобы в случае чего бизнес не тронули... Думал, теща – родной человек.
Яна молча подвинула к нему документ. В нем четко сказано: дарение можно оспорить, если одаряемый совершил покушение на жизнь дарителя или... если в договоре есть пункт о возврате имущества в случае, если даритель переживет одаряемого. Но у них был другой козырь.
– Егор, когда ты подписывал дарственную на дачу, Клавдия Степановна дала тебе расписку, что это «в счет будущих выплат по содержанию». Помнишь? Ты еще смеялся, что это формальность.
– Помню, – Егор поднял голову. – Она тогда сказала: «Егорушка, это чтобы у налоговой вопросов не было, мало ли».
– Так вот, – Яна едва заметно улыбнулась, – эта «формальность» превращает дарение в притворную сделку. Ты не дарил, ты фактически покупал ее лояльность. А раз так – сделка ничтожна. Мы вернем дачу, Егор. И квартиру, где они сейчас сидят, тоже проверим. Ты же платил за нее со счетов своей фирмы, которая сейчас в стадии банкротства?
– Да, через дочернюю компанию.
– Отлично. Конкурсный управляющий с удовольствием «развернет» эти платежи как вывод активов. Твои «девочки» скоро узнают, что такое жизнь на одну социальную норму.
***
Прошло три недели. Деревня встретила их запахом прелой травы и тишиной, от которой у Егора поначалу звенело в ушах. Старый родительский дом стоял крепко, хоть и зарос малинником по самые окна. Яна заставила брата колоть дрова, таскать воду и чинить покосившийся забор.
– Труд облагораживает, – шутила она, наблюдая, как на ладонях бывшего бизнесмена лопаются первые мозоли. – Как говорил классик, «надо работать, остальное все – ерунда».
Егор не спорил. Он словно впал в анабиоз. Пока однажды вечером на пороге не появилась Кристина.
Она выглядела нелепо в своих дизайнерских резиновых сапогах и белом пальто среди деревенской грязи. За ее спиной, переминаясь с ноги на ногу, стояла Клавдия Степановна, судорожно прижимая к груди сумочку.
– Егор! – Кристина попыталась изобразить на лице томную грусть, но получилось скорее похоже на несвежий лимон. – Мы приехали поговорить. Нам пришла какая-то бумага из суда... Ты же понимаешь, это недоразумение. Мама просто перенервничала тогда, ты же знаешь у нее давление.
Егор медленно опустил топор. Он даже не вытер пот со лба, просто смотрел на жену, словно видел ее впервые.
– Какое недоразумение, Кристин? – его голос стал сухим, как осенний лист. – То, что вы меня без трусов на мороз выставили? Или то, что теща назвала меня «лишним ртом»?
– Ой, Егорушка! – Клавдия Степановна выскочила вперед. – Ну мало ли что в сердцах скажешь! Ты же наш родной, кормилец! Мы вот пирожков привезли...
– Хо-хо! – подала голос Яна, выходя из дома с тяжелым чугунным утюгом в руках. – Знаменито! Пирожки в обмен на дачу в два этажа? Не учите нас жить, Клавдия Степановна, лучше идите... в суд. К десяти утра во вторник.
– Ты! – Кристина сорвалась на визг, ее маска «фарфоровой куклы» треснула. – Это ты его подговорила! Змея подколодная! Сидела в своей школе, завидовала нашему счастью! Ты хоть представляешь, сколько стоит мой уход за лицом? А нам счета заблокировали! Нам кушать нечего!
– Иди работай, Кристиночка, – ласково сказала Яна. – Вон, у нас в сельпо как раз техничка нужна. Труд, он, знаешь ли, помогает осознать реальность.
– Егор, скажи ей! – Кристина бросилась к мужу, пытаясь схватить его за грязную от опилок руку. – Мы же семья!
Егор аккуратно отстранил ее руку. Он посмотрел на свои мозоли, потом на холеные пальцы жены.
– Семья была, когда я счета оплачивал, – тихо произнес он. – А сейчас я – «никто». Вы сами так решили. Квартира, кстати, завтра будет опечатана. Конкурсный управляющий признал платежи незаконными. Так что пирожки вам пригодятся – на вокзале долго сидеть придется.
– Как опечатана?! – Клавдия Степановна побледнела так, что стала одного цвета со своим пальто. – Это же моя собственность!
– Была ваша, стала государственная, – отрезала Яна. – В счет долгов фирмы Егора. Вы же хотели, чтобы все было по закону? Вот и получайте.
Кристина стояла, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. В ее глазах не было раскаяния – только дикий, животный страх перед нищетой.
– Вы не имеете права! – прошипела она. – Я подам на раздел имущества!
– Подавай, – Егор снова замахнулся топором. – Делить будем долги. У меня их сейчас на сорок восемь миллионов. Готова взять половину на себя, любимая?
Кристина отшатнулась, словно от удара. В этот момент телефон в ее кармане звякнул. Сообщение от Алены гласило: «Мам, тут приставы в дверь звонят, говорят, выселение. Что делать?!».
Клавдия Степановна сползла по забору, хватаясь за сердце, но Яна даже не шелохнулась. Она знала: этот спектакль только начинается.
Кристина стояла посреди грязного деревенского двора, и ее плечи мелко дрожали. Она все еще сжимала в руке дорогой смартфон, который теперь был не полезнее куска пластика – баланс обнулен, а «друзья» из списка контактов перестали отвечать на звонки еще неделю назад.
– Егор, ну пожалуйста, – она попробовала сделать шаг к крыльцу, но каблук сапога глубоко увяз в рыхлой земле. – Ты же мужчина. Ты не можешь вот так... Ты же обещал заботиться о нас.
Егор даже не обернулся. Он продолжал методично складывать дрова в поленницу. Звук глухих ударов дерева о дерево был единственным ответом на ее скуление.
– Знаешь, Кристина, – Яна медленно сошла с крыльца, на ходу поправляя старую отцовскую куртку. – Самое смешное в вашей ситуации то, что вы сами захлопнули ловушку. Если бы вы тогда, в прихожей, просто дали ему выдохнуть, просто налили чаю и сказали: «Прорвемся»... Егор бы горы свернул. Он бы из этой ямы вылез за месяц ради вас.
Яна подошла вплотную к невестке. От той больше не пахло черным деревом и амброй – только сыростью и дешевым бензином от такси, на котором они приехали.
– Но вы выбрали куртку, – Яна усмехнулась, глядя в пустые, расширенные от ужаса глаза Кристины. – Вы выбрали «зубы» и «процедуры». Теперь кусайте локти теми самыми зубами. Егор больше не ваш кормилец. Он – мой брат. И теперь мы будем строить жизнь здесь. С нуля.
– Мама, поехали отсюда! – взвизгнула Алена, которая все это время пряталась в машине. – Тут воняет навозом и нищетой!
Клавдия Степановна, тяжело опираясь на забор, задыхалась от бессильной злобы.
– Мы еще посмотрим, кто кого! – прошипела она, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. – В суде встретимся! Ты, Егорка, еще приползешь прощения просить, когда в своей навозной куче захлебнешься!
– В суде – обязательно, – Егор наконец выпрямился и посмотрел на тещу. – Только защищать вас будет бесплатный адвокат. На другого у вас денег не осталось. Прощайте.
Когда машина, буксуя и разбрасывая грязь, скрылась за поворотом, в деревне воцарилась настоящая, густая тишина. Егор бросил последнее полено и сел на порог, тяжело уронив голову на руки.
Яна присела рядом. Она чувствовала, как холод вечернего воздуха пробирается под куртку, но внутри было странное, почти забытое чувство спокойствия.
– Трудно было? – тихо спросила она.
– Знаешь, Ян... – Егор поднял голову. – Самое трудное было понять, что я восемь лет любил не женщину, а функцию. Банкомат с функцией объятий. Как только деньги кончились – функция отключилась.
Он посмотрел на свои руки, почерневшие от работы, и вдруг коротко, хрипло рассмеялся.
– А дачу мы вернем. Не ради денег. Просто чтобы они знали: за все в этой жизни нужно платить. Особенно за предательство.
Яна смотрела на догорающий закат. В окнах их старого дома уже теплился мягкий свет – она заранее затопила печь. Завтра будет новый день. Утром приедет юрист, потом нужно будет ехать в райцентр за семенами и техникой – они решили восстановить родительские теплицы.
Работы было море, но впервые за долгие годы Яна видела в глазах брата не усталость от бесконечной гонки за статусом, а живой, настоящий азарт человека, который наконец-то вернулся домой.
***
Яна сидела у окна, глядя на пустую дорогу, по которой уехали те, кого она когда-то считала семьей своего брата. В ее голове крутилась одна и та же мысль: как легко слетает лоск цивилизации, когда исчезает финансовая подпорка. Кристина и ее мать не были монстрами в обычном понимании – они были просто потребителями, у которых атрофировалась способность сопереживать.
Ей было горько от того, что Егору пришлось пройти через такое унижение, чтобы увидеть очевидное. Но в то же время она чувствовала облегчение. Чистота, наступившая после этого скандала, была сродни той, что бывает после сильной грозы – пахнет озоном и землей, а не приторными духами.
Яна понимала: впереди у них с братом тяжелый год. Суды, долги, физический труд. Но она знала точно – в этом доме больше никогда не будет пахнуть ложью. И это была самая главная победа.