— Прям усталая очень, — перебила мать, не глядя на нее, тыкая вилкой в салат. — От чего тебе отдыхать-то? У тебя что, дом, огород, хозяйство? Дети бегают? На работе не вагоны разгружаешь, в офисе сидишь. Пришла домой — тишина, благодать. Ладно, будь по-твоему, сорок тысяч сейчас, и еще десять — потом. У меня вот список… — она потянулась за листком в клеточку, исписанным неровным почерком, — коляска-трансформер, кроватка, пеленальный столик, радионяня, шезлонг, одежда на вырост, подгузники оптом…
— Мам! — голос Марины сорвался, став визгливым от отчаяния. — Ты меня слышишь вообще?!
Но ее голос утонул в хоре возмущенных родственников. Мать, краснощекая, встала, опершись руками о стол:
— Ты, Маринка, на нашей шее, пока в институте училась, сидела! — кричала она, будто зачитывая давно заученный обвинительный акт. — Мы тебя тянули! А Таня в это время уже деньги в дом носила, весь подъезд стригла! Мы из сил выбивались! А теперь от тебя, благодетельницы, помощи не дождешься!
— Марин, как не стыдно? — закачала головой Зинаида Ивановна, причмокивая. — Сестра родная, кровная… Единственная!
— Вот я помню, — загудел отец, пытаясь, как всегда, вставить свое примиряющее слово, но выбирая для этого самые неудачные примеры из прошлого. — Брат мой, Леня… Нин, помнишь? Он нам на свадьбу… И костюм мне… Если б не он…
— Нет теперь в людях привязанности! — громогласно, под аккомпанемент громкой отрыжки, провозгласил отец Александра, отодвигая пустую рюмку. — Вылезут в люди за счет родни да на тех же родных же и плюют. Нос задирают.
Марина сидела, сжимая в коленях под столом дрожащие руки. Она смотрела на эти разгоряченные, требовательные лица, на рюмку в липких от салата пальцах Сашки, на листок с ненавистным списком и понимала, что ее считают лишь дойной коровой, неблагодарной дочерью и плохой сестрой. Горький комок в горле разрастался, грозя прорваться слезами или криком. Она больше не могла здесь находиться.
*****
Дрожащими от бессильной ярости и унижения руками Марина расстегнула клатч. Внутри лежала аккуратная пачка новеньких двухтысячных купюр — двадцать шесть тысяч, которые она с утра, еще до звонка матери, сняла в банке. Она готовила настоящий подарок сестре: хотела купить ту самую дорогую коляску-трансформер из списка, которую Таня вчера с восхищением показывала ей в интернете, и красивый набор детского белья. Теперь этот жест терял всякий смысл. Эти деньги уже были не подарком, а данью, выкупом за право уйти.
Она бросила пачку на стол, прямо на салфетку, испачканную в масле. Купюры, хлопнув, разъехались веером. Нина Филипповна тут же притихла, ее взгляд стал цепким и быстрым. Она взяла деньги, отодвинула тарелку и с профессиональной, небрежной ловкостью бывшего кассира начала пересчитывать, слегка смачивая пальцы. «Две, четыре, шесть…» Ее губы беззвучно шевелились. Досчитав, она подняла на Марину взгляд, в котором не было ни капли благодарности, только холодный деловой расчет.
— Ну, двадцать шесть. Остальные тридцать когда? Завтра сможешь перевести?
Марина молча открыла приложение банка. Несколько касаний — и тридцать тысяч, ее отпускные, ее море, ее три года без отдыха, — исчезли с ее счета, превратившись в цифры на счете матери.
— Вот, — ее голос прозвучал глухо, как из пустой бочки. Она повернула экран, показывая электронный чек об успешном переводе. — Чек. Все распишитесь в получении? Я могу быть свободна? Или мне нужно еще что-то подписать? Надеюсь, теперь я вам больше не нужна?
В кухне повисла ошеломленная тишина. Даже дети притихли в соседней комнате. Сашка, уже изрядно захмелевший и добродушно-размякший, с трудом поднялся из-за стола и попытался обнять Марину за плечи, пахну перегаром и луком:
— Да ладно тебе, сестренка, не кипятись! Ты уж извини… Родня ведь она на то и родня, чтобы друг за друга горой. Ты не переживай! Если влруг тебе помощь понадобится, ты только скажи и мы… мы всем миром, всей семьей! Мы же не чужие!
Его прикосновение стало последней каплей. Марина резко, почти отшатнулась от него, будто от огня. Стул с грохотом заскреб по линолеуму, когда она встала.
— Мне пора. Извините.
— Ну, раз такая занятая, — с обидой, но уже без прежней агрессии произнесла Нина Филипповна, поднимаясь, чтобы проводить ее до двери — больше из привычки, чем из вежливости. — О дне выписки сообщу. Так… Решили машину не заказывать, дорого. Ты на своей заберешь Таню и малышку из роддома. Ты не забудь, шары купи, ленту красивую на капот. И букет, конечно.
Марина, уже надевая сапоги в тесной прихожей, не оборачиваясь, бросила:
— Не смогу. Завтра отдаю машину в сервис, движок забарахлил. Там минимум на неделю. Решайте этот вопрос без меня.
И, не дожидаясь ответа, она выскользнула за дверь, захлопнув ее за собой. В спину ей все-таки донесся материнский возглас: «Всегда у нее не вовремя! Всегда!..» Но Марина уже бежала по лестнице, вдыхая холодный воздух подъезда, который казался ей сладким и свободным.
Домой Марина добралась только к девяти. Темная, тихая, просторная квартира встретила ее безмолвным укором: на кухне сверкала чистая пустая столешница, в гостиной ровными квадратами лежал свет от уличных фонарей. Она не включила свет, скинула пальто прямо на пол и опустилась на диван, уткнувшись лицом в прохладную кожу.
Вопрос, который годами сверлил ее изнутри, сегодня вырвался наружу с новой, болезненной остротой: почему? Почему самые близкие по крови люди относятся к ней не как к человеку, а как к функции? То ли к надежному шкафу, на который можно вешать проблемы, то ли — что было еще обиднее — к бездушному, но исправному банкомату. Разве их сердце не болит за нее? Неужели они не видят, как она устала?
Но они никогда и не видели. Марина закрыла глаза, и память услужливо подкинула картинку из детства. Вечер. Кухня. Мама и Таня, младшеклассница, сидят, уткнувшись головами в одну книжку. Нет, не в учебник. В альбом с вырезками из журналов. Они шепчутся, смеются, обсуждают прически и платья. Марина, старшая, отличница, сидит в кресле с томом «Трех мушкетеров» и делает вид, что читает. На самом деле она ловит каждое слово. Она хочет подойти, сказать: «Мама, а у нас сегодня контрольная была, я одна пятерку получила». Но что-то удерживает. А потом мама, не отрываясь от Танюшкиных кудряшек, бросает через плечо: «Марин, сбегай в магазин, хлеба купи, да котлеты разогрей себе, мы с Таней тут заняты». И голос ее при этом такой… отстраненный. Деловой.
Однажды, лет в четырнадцать, она все-таки спросила, прорвалось: «Мама, а почему ты со мной никогда так не говоришь? Как с Таней?» Мать тогда тяжело вздохнула, посмотрела на нее с странной смесью вины и раздражения. «Марин, да ты же у меня умница, самостоятельная. Я про тебя спокойна. Сердце не болит. А вот эта… — она кивнула в сторону двери, за которой гремела музыка из комнаты Тани, — «чудо в перьях». Душу от нее оторвать нельзя. И учится еле-еле, и гуляет до ночи, и доверчивая до глупости. Красивая очень… Боюсь я за нее. Каждый день боюсь, чтоб не обидели, не обманули».
Логика была чудовищной, но в ней была своя правда. Таня действительно была тем, о ком нужно беспокоиться. А Марина… Марина была тем, на кого можно положиться. И детская, страшная мысль, которая иногда посещала ее тогда: «А что, если бы я заболела? Или попала в беду? Может, тогда бы вы тоже обо мне волновались?» С возрастом эта мысль ушла, превратившись в горькую усмешку. Она научилась заботиться о себе сама. Стала сильной. И иногда, в редкие светлые минуты, она даже была благодарна родителям за эту вынужденную самостоятельность. Взгляните на Таню! Мать троих детей, но до сих пор психологически ребенок, который ищет опору то в родителях, то в Сашке, то в свекрах. Если Тане бросить вызов жизни в одиночку — она не справится. А Марина справится. Она всегда справлялась.
В этот момент резкий, настойчивый звонок в дверь врезался в тишину. Марина вздрогнула. Никто не должен был быть. Курьера она не заказывала. Соседи? Не в их стиле. Сердце, только что замершее в тоске, начало учащенно стучать где-то в горле. Она подошла к двери, не включая свет в прихожей.
— Кто там? — голос прозвучал сипло.
— Марина, это я. Открой.
Она узнала этот голос сразу — низкий, бархатный, сейчас звучавший чуть неуверенно. Сергей. Что ему нужно здесь? Как он узнал адрес? Наверное, из кадровых документов. Наглость! Но в его тоне не было наглости. Была… настойчивая тревога.
Марина тяжело вздохнула, повернула ключ и открыла дверь, оставив цепочку.
— Чего тебе? — спросила она, выглядывая в щель.
На пороге стоял Сергей Анатольевич, но это был не начальник в строгом костюме. Он был в темном пуловере и джинсах, в руках — огромный, нелепый букет из гербер и альстромерий, под мышкой — бумажный пакет с логотипом дорогого винного бутика, а в другой руке — объемный термопакет от известного ресторана, от которого потягивался вкусный, теплый запах.
— Привет, — он неуклюже улыбнулся, словно школьник, пойманный на шалости. — Учитывая твой сегодняшний ужасный день, я подумал… Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. С доставкой на дом. Ужин и… моральная поддержка. В виде меня.
Марина невольно рассмеялась. Это был короткий, сбивчивый звук, больше похожий на всхлип.
— Ну, не такая уж я и гора, — сказала она, сдаваясь, и расстегнула цепочку. — Ладно, заходи. Но это одноразовая акция! Понял? У меня нет настроения для светских бесед.
— Никаких светских бесед, — пообещал он, осторожно протискиваясь в прихожую с своими дарами. — Только ужин. И, может быть, немного тишины.
Ужин прошел неожиданно… легко. Сергей не лез с расспросами, не требовал развлечений. Он просто разложил еду — это оказались изысканные паста с трюфелями и теплый салат с утиной грудкой, — нашел на кухне тарелки, налил вино. Они ели молча первые десять минут, и это молчание было вполне естественным, как показалось Марине.
Потом заговорили о работе — о новом проекте, о проблемном, но талантливом новом айтишнике. Марина, увлекшись, высказала идею по оптимизации отчетности, которая давно вертелась у нее в голове. Сергей слушал внимательно, задавал точные вопросы, а затем сказал: «Знаешь, это блестяще. Давай с понедельника внедряем. Я даю добро». В его словах не было лести, было признание. И в этот момент она с удивлением поняла, что забыла про удушающую обиду, про мамин список, про пачку денег на салфетке. Этот человек, сидящий напротив в ее кухне, каким-то волшебным образом просто… отвлек ее. Да не просто отвлек — дал почувствовать себя ценной.
Он выслушал сжатый, без эмоций, отчет о «семейном совете». Не перебивал. А когда она закончила, просто сказал:
— Жестко. Мне жаль. Ты не заслуживаешь такого обращения. — И… все. Никаких советов, никаких нравоучений. Просто констатация и сочувствие. Это было так непривычно и так… правильно.
И когда он уже собирался уходить, стоя в дверях, между ними вдруг повисло новое, хрупкое согласие.
— Значит, на выписке твоей сестры, — сказал Сергей. — Я буду твоим водителем и охранником. У меня внедорожник, туда вся твоя родня с приданым влезет.
Марина усмехнулась, впервые за этот день по-настоящему:
— Всю орду везти не нужно. Только меня, тебя, Таню с малышкой и, наверное, Сашку. Остальные — самостоятельные взрослые люди, как-нибудь доберутся.
Он кивнул, но не уходил. Переминался с ноги на ногу, глядя на нее так, что у Марины снова защемило под сердцем.
— Кречетова… А в воскресенье, может, в кино сходим?
— В кино? — Марина растерялась. — Я… честно, не помню, когда последний раз была в кинотеатре. Еще в школе, кажется. Люблю кино, но смотрю обычно дома, на ноутбуке.
Его лицо снова озарила теплая, размывающая все его начальственное величие улыбка.
— Вот видишь, у нас еще одна точка пересечения. Я тоже обожаю кино, особенно на большом экране. Значит, идем?
Марина почувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоями усталости и обид, шевельнулось что-то похожее на робкую надежду. Или просто на любопытство.
— Идем, — просто сказала Марина.
Дверь закрылась за ним и прислонилась к ней лбом, прислушиваясь к затихающим шагам в лифте. В тишине квартиры теперь витало легкое, тревожное, но живое ожидание. А на кухне стоял слабый, но устойчивый запах кофе и прошедшего хорошего ужина.
Эта ночь стала для Марины долгой и беспокойной. Она ворочалась в просторной постели, прислушиваясь к тишине, которая обычно была ей уютным убежищем, а сегодня казалась слишком громкой. Мысли кружились, как назойливые осы, возвращаясь к одному и тому же: к сегодняшнему вечеру, к Сергею. Как это было… легко. Непростительно, неприлично легко. Не было ни тягостных пауз, ни необходимости строить из себя кого-то другого, ни этого привычного ледяного щита, который она автоматически воздвигала между собой и любым мужчиной. Они просто были. Говорили. Молчали. Ели. И это «просто» было потрясающе.
Неужели мать, со всеми ее косными, раздражающими установками, была хоть в чем-то права? «Женщина одна — не человек», «пора бы о душе подумать, о семье» — эти фразы всегда вызывали у Марины лишь внутреннее сопротивление. Но что, если в этой грубой упаковке скрывалась не только манипуляция, но и какая-то животная, банальная правда? Что если человек и вправду не создан для вечного, герметичного одиночества?
Она всю жизнь, как ей казалось, ставила на себе жирный крест в графе «личная жизнь». Три провала — и приговор вынесен: «Не способна. Не создана для этого». А если… если просто не встретила того, с кем это «просто»? Что если Сергей… не «тот самый» (она боялась даже думать это пафосное словосочетание), а просто человек, рядом с которым не надо играть, напрягаться и бояться? Возможность такой простоты пугала и манила одновременно.
И вскоре, в день выписки сестры, у нее появился шанс в этом убедиться...
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.