Запах капусты с лавровым листом до сих пор стоит у меня в памяти так, будто я только что сняла кастрюлю с плиты. Вечер был самый обычный: тусклая лампа под матовым плафоном, телевизор бубнит из комнаты, в коридоре пахнет старыми пальто и нафталином. Наш дом. Мой дом. Точнее, я тогда ещё упрямо думала: мой.
Света ловко ставила тарелки на стол, щёлкала дверцей холодильника, как у себя на работе: быстро, деловито, без лишних движений. Я стояла у мойки, споласкивала нож, и меня вдруг кольнуло: она ведь даже не спросила, где у меня праздничный сервиз. Сама достала, сама распорядилась. Как хозяйка.
— Галочка, салфетки бумажные где? — крикнула она из комнаты.
— В буфете, в нижнем ящике, — ответила я и сама вздрогнула от того, как покорно это прозвучало.
За обеденным столом нас было трое взрослых и маленькая Вика в своём детском стульчике. Три поколения под одной люстрой с треснувшим стеклом. Я всю жизнь мечтала о такой картине. Только в мечте я сидела во главе стола, а не сбоку, поджав губы и пододвигая себе тарелку, чтобы не задеть чужой локоть.
— Мам, я тут подумала, — загремела Света вилками, — надо будет сервант подвинуть. Там, у окна, ему не место, вся стена загорожена.
Я поперхнулась компотом. Сервант с хрусталём, который я с отцом ещё из старой квартиры перевозила, сам отец, фронтовик, руками помогал заносить… И вот так, между котлетой и салатом, мне сообщают, что его перенесут.
— А ты меня спросить не хотела? — слова сами сорвались.
— Гал, ну что ты, — Света даже не подняла глаз. — Здесь же логично: детский столик там лучше встанет. Вике нужно больше света. Ты же за внучку переживаешь?
И всё. Мне как будто рот замотали. Как возразить, если прикрываются ребёнком? Я услышала, как Игорь вздохнул, и почувствовала на себе его виноватый взгляд, но промолчал и он.
За один вечер Света успела решить, какие полотенца «уже стыдно держать» и надо отдать «в деревню», какие мои старые скатерти выбросить, потому что «пятна уже не отстирываются». Про Новый год она объявила походя:
— Мам, к нам приедут мои. Мама с отчимом, сестра с мужем и малышом. Мы их на диване положим, а вы с Викой комнатами поменяетесь на пару ночей, ладно?
«Мои, мои», — как кольцом по стеклу звенело у меня в голове. А я кто? Человек мебели? Просто та, кого вежливо сдвигают в угол, чтобы расставить по-своему?
Я вспомнила свою свекровь. Как сидела перед ней, молодая, с узлом на голове, и слушала, как она пять раз подряд учит меня мыть пол «по-настоящему». Как я тогда, вытирая слёзы в подушку, клялась себе: в МОЁМ доме не будет такого. Невестка будет как дочь, дышать свободно. Видно, я не заметила, как граница сдвинулась: я стала не свекровью, а лишней на собственной кухне.
Той вечер, когда всё щёлкнуло, как выключатель, начался с запаха запечённой курицы и чужих голосов в моей комнате. Света пригласила подруг, Игорь привёл коллегу с женой. Смеялись громко, на всю квартиру, стучали ножами о тарелки. Я, признаться, даже радовалась: люди в доме, шум, жизнь. Достала свой лучший хрусталь, тот самый, фронтовой, из как раз того серванта, который «надо бы подвинуть».
Разговор как-то сам собой свернул на войну. Коллега Игоря сказал, что его дед воевал под Курском, и я, как всегда, почувствовала, как сердце теплеет. Мой отец там был.
— Папа под Курском получил контузию, — начала я, чувствуя знакомое биение в висках. — Ему тогда было всего двадцать…
— Мам, ты путаешь, — мягко, но отчётливо перебила Света. — Ты же рассказывала, что он под Ржевом лежал в госпитале.
Гости повернулись ко мне. В их глазах мелькнуло сочувственное: стареет, мол, бабушка, уж путает.
Я почувствовала, как краснеют уши.
— Под Курском он был, — упрямо сказала я, уже не для них, а для себя. — Я ж сама письмо читала.
— Гал, ну что ты, — Света улыбалась той своей учительской улыбкой, — у нас дома в рамке висит похоронка твоего дяди, вот там Ржев указан. Ты, наверное, вспоминаешь и путаешь. Бывает.
Слово «бывает» прозвенело как пощёчина. Я услышала, как кто-то неловко кашлянул, как Вика уронила ложку, и она глухо ударилась о линолеум. Мир сжался до этого звонкого «бывает».
Я промолчала. Что я могла? Кричать, что меня переделывают на моих же глазах? Гости вежливо перевели разговор, кто-то похвалил салат, Игорь отпустил какую-то шутку. Я сидела, будто меня вынули из тела и посадили в угол наблюдать.
Когда все разошлись, квартира опустела, как разбитая ракушка. Тишина зазвенела в ушах. Я услышала, как в комнате тихо сопит Вика, как капает по капле вода из плохо закрытого крана. На кухне свет горел жёлтый, слабый. Игорь мыл тарелки, спина сутулая, плечи опущены.
Я зашла и остановилась у порога. Руки дрожали, но слёзы ещё держались.
— Игорь, — сказала я, и он вздрогнул так, будто я его застала за чем-то запретным. — Мне надоело смотреть, как она тут командует и распоряжается.
Он поставил тарелку в раковину. Вода шумела, как будто пыталась заглушить мои слова.
— Мама, началось… — устало произнёс он.
— Нет, ты выслушай, — я сама удивилась, сколько твёрдости прозвучало в моём голосе. — Настало время её выставить. Пока не поздно. Это наш дом. Мой и твой. Она здесь пришлая.
Он молчал. Смотрел в окно, за которым чёрнела старая московская улица, знакомые тополя стучали ветками по стеклу. Я видела в его профиле того мальчика, которому я когда-то в морозы шила ватные штаны, чтобы не мёрз по дороге в школу. И понимала: сейчас этот мальчик будет выбирать не меня.
Потом начались разговоры. Долгие, вязкие, как густой кисель. Я рассказывала ему, как эта квартира доставалась нам: как в девяностые какие-то ловкачи пытались меня обмануть с бумагами, как я бегала по инстанциям, ночами переписывала заявления, днём работала на двух работах, чтобы всё оформить, чтобы у сына был свой угол. Эта квартира стала мне вместо жизни. Я в каждую трещину в стене вложила себя.
— Света сюда пришла уже на всё готовое, — повторяла я, почти шептала в тёмный коридор, пока он обувался, уходя на работу. — Если захочет уйти — пусть уходит. Квартира твоя останется. Кровью выстраданная.
Сестра моя, Нина, конечно, только поддакивала. Приходила с пирогом, садилась на кухне, вздыхала:
— Ты, Галь, слишком мягкая. Невестка должна своё место знать.
Соседки подбрасывали свои истории, ахали, как неблагодарная молодёжь нынче. Я слушала их и чувствовала, как вокруг Светы будто невидимая сеть стягивается: слово тут, намёк там, неловкая пауза при её появлении. Я, признаться, тогда не думала, что делаю из дома крепость, в которой сама же потом задыхаться начну.
А Света, как я потом уже узнала, всё это чувствовала на своей коже, как колючки.
Она начала с мелочей. Взяла за правило складывать все квитанции в отдельную папку, прятать копии договоров в шкафу за своими платьями. Я тогда думала: нервничает, боится, что я загляну. Не знала ещё, что она уже сходила к своей подруге, которая разбирается в законах, и та ей разжевала по пунктам: квартира оформлена на троих. На меня, на Игоря и на Свету. Потому что без её денег мы бы не смогли выкупить долю у двоюродного племянника, который собирался продать её чужим людям.
Я жила много лет с ощущением, что всё здесь держится на мне, а в бумагах уже давно стояли три фамилии рядом. Когда я это поняла, в груди у меня будто что-то обвалилось. Но тогда, в ту первую фазу нашей тихой войны, я об этом не знала. Я только чувствовала, как Игорь холодеет к Свете, как стал внимательнее прислушиваться к моим словам.
Я подталкивала. Да, сейчас признаюсь: подталкивала.
— Поговори с ней по-человечески, — шептала я ему вечером, когда Света купала Вику в ванной, и из-под двери шёл тёплый пар с запахом детского мыла. — Объясни, что она всегда может уйти. Ребёнок останется с нами. У Вики здесь своя комната, свои игрушки. Что она ей по съёмным углам таскаться будет?
Он тер переносицу, морщился.
— Мама, не дави.
А я давила. Звонила двоюродной Лидии, и та приходила «просто в гости», садилась в комнате и при Свете рассуждала:
— Невестке надо понимать, что дом — это прежде всего семья мужа. А если замуж выходишь, надо уважать свекровь. Не нравится — никто не держит.
Света молчала, сжимая кружку так, что костяшки белели. Потом я заметила, что она стала чаще закрываться в комнате с телефоном, долго о чём-то шептаться. Тогда я думала: жалуется своей матери. Оказалось потом, она записывала наши разговоры, особенно резкие мои фразы. На всякий случай. Готовила свою защиту.
Когда Игорь однажды среди ночи сел на край их супружеской кровати и выдавил: «Свет, может, нам разъехаться на время? Ты бы уехала к своим, а Вика пока тут поживёт, в своей комнате…» — я не слышала этого. Я только видела утром его серое лицо, когда он пил чай стоя, и Свету, которая вышла на кухню с таким выражением, будто у неё под ногами провалилась земля, но она упрямо стоит.
В тот же день она аккуратно вынула из шкафа документы, сфотографировала на телефон, спрятала копии в свою сумку. А вечером Игорь, опустив глаза, попросил у меня телефон знакомого «специалиста по жилью», которого когда-то советовала Нина.
— Так, на всякий случай, — сказал он.
Я тогда почувствовала странный подъём. Будто вот-вот наступит ясность, и в доме снова будет «правильный» порядок: вещи по местам, слова по полочкам, никто не будет поправлять меня при гостях. Я уже в уме переставляла мебель, представляла, как Вика будет спать в нашей с Игорем прежней комнате, как я буду читать ей перед сном сказки про её прадеда.
Я не знала только одного: в ту же ночь, когда Игорь записывал куда-то адрес юриста, Света сидела на кухне в темноте, обняв кружку с остывшим чаем, и внутри у неё рождалось упрямое решение. Если её хотят выставить, тихо и постыдно, она этого не позволит. И ради этого она будет готова растоптать ту святую жертву, которой я сама себя много лет считала.
Юрист, к которому Игорь ходил, пах потом в нашем коридоре дешёвыми духами и кожаной папкой. Дверь за ним хлопнула, в прихожей остался тонкий след чужого одеколона и чувство, что в наш дом вползло что-то липкое.
Игорь сел на табурет, снял ботинки, долго тер ладонью лицо.
— Мама… просто так Свету выгнать нельзя, — проговорил он глухо. — У неё доля. И Вика… Ребёнок тут прописан. Это всё надо через суд, и то… Не факт.
Я будто оглохла.
— Как это — нельзя? — у меня пересохло во рту. — Квартира моя. От бабушки. Я… я всю жизнь…
— На троих, — отрезал он, не глядя. — Ты сама нас тогда в приватизацию вписала. Это теперь и нас защищает.
Не нас, а её, хотела я крикнуть. Её, которая ходит тут, шуршит своими халатиками, спорит со мной, как со сверстницей.
Когда Игорь ушёл в комнату, я осталась на кухне, прислонилась к шкафчику. Под пальцами — знакомые сколы на краске, запах заваренного чая, старой тряпки на батарее. Мой дом. И какой-то закон, который вдруг встал между мной и моими правами.
Я затаилась, как зверёк в норе, но сдалась не сразу. Стала давить по-другому.
— Сердце щемит, — вздыхала я, хватаясь за грудь при Игоре. — Не доживу я до того, как Вику в школу поведёшь. Всё нервы. Мне уже тяжело с ней под одной крышей.
Ночами, когда Света укладывала Вику, я начинала тихий плач в своей комнате, так, чтобы сквозь стену было слышно, но вроде бы «случайно». Шмыгала носом на кухне, оставляя на столе недопитый чай. В коридоре, на видном месте, пару раз складывала Светины вещи в дорожные сумки.
— На всякий случай, — говорила, когда она находила. — Чтобы не собиралась в поспехах, если вдруг решит уйти.
Она молчала, бледная, как простыня, только подбородок дрожал. Игорь всё чаще задерживался на работе, приходил почти под утро, шурша ключом осторожно, будто боялся разбудить не меня, а саму правду.
А однажды утром в дверь позвонили. Звонок был короткий, деловой. На пороге стоял участковый, высокий, в мятой рубашке, и какая-то женщина с папкой.
— Поступило обращение, — сказал он, оглядывая нашу тесную прихожую, коврик с песком, Викины ботиночки. — Надо осмотреть жилищные условия ребёнка, побеседовать.
Я впервые в жизни почувствовала, как в мою кухню входят чужие не гости, а проверяющие. Женщина записывала что-то, глядя на ободранные обои, на аккуратно заправленную Викину кровать. Запах картофельных котлет, которые я только что обжарила, вдруг стал казаться мне дешёвым прикрытием.
Света стояла рядом, спина прямая. В руках — какой-то блокнот.
— Я фиксирую, — спокойно сказала она, когда я бросила на неё взгляд. — Для юриста.
С этого дня дом стал похож на вокзал. Письма, повестки, какие-то бумаги в почтовом ящике. Игорь приносил конверты, молча клал на стол. Я не понимала половины слов, но видела главное: моя крепость трещит.
Суд был в тёплый, душный день. В коридоре пахло пылью, чужой одеждой и дешёвой булочкой из киоска на углу. Я сидела на жёсткой скамье, пальцами теребила платок.
В зале — зелёный стол, судья с усталым лицом, тонкий звонкий голос секретаря. Света напротив, её юрист листает папку, шелест бумаги раздражает уши. На стол выкладывают квитанции с её фамилией, договоры, где фигурирует наша квартира.
— Вот перечисления по ипотеке, — спокойно читает юрист. — Вот вложения Светланы в выкуп доли. Если бы молодые супруги тогда не участвовали в оформлении, квартира могла быть утрачена.
Слово «утрачена» ударило как пощёчина. Я вдруг ясно увидела бабушкин портрет, старый серый ковёр, как мы с мамой считали каждый рубль, чтобы доделать ремонт. И тут же — письмо, знакомый почерк. Моей матери.
— Письмо адресовано Светлане, — говорит юрист. — С позволения суда, процитирую: «Береги дом, внучка, и не давай в обиду, даже если сын мой будет мягкотел. Женщина в доме должна быть хозяйкой, иначе всё развалится».
У меня потемнело в глазах. Мама… Мама, которая всегда была на моей стороне, вдруг как будто встаёт рядом со Светой.
Потом начались вопросы о приватизации. Юрист осторожно, но настойчиво подталкивал к тому, что в девяностые некоторые бумаги оформляли так, как выгодно, а не всегда правильно. И что именно наша общая запись тогда, когда я считала, что просто укрепляю свой тыл, сейчас защищает не только меня.
Я уж надеялась, что самое страшное позади, когда судья повернулся к Игорю.
— Скажите, — голос был ровный, усталый, — поддерживаете ли вы требования вашей матери о фактическом выселении супруги?
Тишина стала плотной. Я слышала, как тикают часы под потолком. Вика сидела с тёткой Лидией у стены, вертела в руках куклу, не понимая, но чувствуя напряжение.
Игорь стоял, опустив плечи. Лицо серое, как в тот утренний чай. Он посмотрел на меня, потом на Свету, потом — на дочку.
— Нет, — сказал он хрипло. — Не поддерживаю. Это наш общий дом. И я не позволю лишить дочь матери.
Слова эти прозвучали как приговор. Не Свете — мне. Всё внутри оборвалось. Я вдруг увидела себя со стороны: маленькая, цепляющаяся за шкафы и табуретки, как за знаки власти.
Суд постановил, что Света и Вика имеют полное право проживать в квартире. Определили, кто в каких комнатах живёт, какие полки в шкафу чьи. Моё «здесь всё моё» растворилось в строчках решения, как сахар в горячем чае. Судья ещё мягко добавил:
— Учитывая постоянные конфликты, целесообразно рассмотреть вопрос о продаже доли и приобретении отдельного жилья для Галиной Ивановны. Это было бы в интересах всех сторон.
Меня вынесло из зала на какой-то волне. В ушах шумело, веки тяжелели. Дома я устроила страшную сцену, кричала на Игоря, на Свету, на закрытую дверь Викиной комнаты. Про «предательство», «крушение рода», «неблагодарность». Голос сел, в груди жгло.
Через несколько дней, после очередной ссоры, у меня просто отнялось дыхание. Сердце сжалось в кулак, воздух в лёгкие не шёл. Белые стены больницы, запах хлорки, разговоры медсестёр за шторкой. Лежала и думала: неужели вот так всё и кончится — среди чужих, с обидой вместо молитвы.
Оттуда я вернулась уже другой. Слабость в ногах, горький привкус таблеток, ночами прислушиваюсь к собственному дыханию. И предложение продать долю уже не казалось таким немыслимым. Давление, врачи, их спокойные фразы о стрессе… Я подписала бумаги. Купила маленькую однокомнатную квартиру в другом районе, запах свежей краски там смешался с моей старой скатертью и настольной лампой. Дом перестал быть крепостью. Я лишилась трона, но ещё не сразу поняла, что, может, так и лучше.
Прошло несколько лет. Я часто болею, иногда хожу в храм у самого рынка. Ставлю свечку за упокой родителей, шепчу про «потерю семьи» батюшке, который кивает, не зная всех подробностей. И только самой себе, возвращаясь по промозглой улице, признаюсь: в борьбе за власть над домом я потеряла сам дом как место, где любят.
Однажды раздался звонок. Голос Светы в трубке был осторожный, ровный:
— Галина Ивановна, приходите к нам. У Вики день рождения. Она спрашивает, почему бабушка не приходит.
Я долго выбирала платье, как будто шла не в знакомую квартиру, а в гости к чужим. На площадке запах всё тот же — чужие щи, кошачий корм. А вот сама квартира… Я вошла — и не узнала.
Старый сервант с хрусталём стоял теперь в коридоре, как сторож на выходе. На его месте в комнате — светлый стеллаж с детскими книгами, коробками с играми. Обои другие, мягкого цвета. Кухня казалась просторнее: мой любимый тяжёлый стол отодвинули, зато появился маленький уголок для Вики — столик, стул, карандаши в банке.
Света хлопотала у плиты, что-то помешивала, раздавала указания:
— Игорь, нарежь, пожалуйста, овощи. Вика, разложи салфетки. Мама… то есть, Галина Ивановна, проходите, садитесь.
Она говорила спокойно, уверенно. И я вдруг увидела: она действительно хозяйка. Не захватчица, не соперница, а женщина, которая несёт дом на своих плечах. Игорь без споров делал, что она просит. Вика подбежала, уткнулась в меня носом, пахнущим детским шампунем.
— Бабушка, садись сюда, у окна, — сказал Игорь, пододвигая мне стул. — Твоё место.
Там, у окна, я когда-то сидела, как на троне. Смотрела, кто как зашёл, кто как положил вилку. Внутри всё взбунтовалось по старой памяти. Слова сами подступили к горлу: «Мне надоело смотреть, как она тут командует и распоряжается…»
Я уже втянула воздух, чтобы начать, но боковым зрением увидела, как Света почти незаметно пододвигает ко мне блюдце с моим любимым пирогом — по моему же старому рецепту. Как Вика, держась за мою руку, шепчет:
— Бабушка, не уходи рано, хорошо?
И слова застряли. Я проглотила их, вместе с горечью. Фраза «настало время её выставить» вспыхнула в памяти, как выжженная надпись, но вдруг повернулась другим боком. Поняла: если кого и пора выставить, так это мои собственные иллюзии о власти, о праве распоряжаться чужой жизнью только потому, что я мать и хозяйка «по старшинству».
Я сидела за этим столом уже не как владелица, не как судья. Просто как гостья. Смотрела, как смеётся Вика, как Света раскладывает тарелки, как Игорь подливает мне чай, спрашивает про давление. И где-то под рёбрами, вместо старого жгучего чувства поражения, неожиданно становилось чуть легче. Будто с плеч сдвинули тяжёлый, но давно уже ненужный плащ.