Утро у нас начинается одинаково. Я просыпаюсь от того, что в коридоре хлопает дверь ванной и раздаётся знакомое:
— Долго ещё можно ждать? — голос свекрови, обиженный, как будто её жизнь снова кто‑то испортил.
Я смотрю на часы на тумбочке, но там только тусклые стрелки. Примерно шесть утра. Меня подташнивает — беременность даёт о себе знать, — а из ванной тянет острым запахом её дешёвого одеколона и порошка. Я лежу и считаю вдохи, чтобы не сорваться.
— Мама, ты выйдешь? — сонно бормочет из комнаты Саша.
— А я что, по‑твоему, не человек? — сразу стреляет она. — Мне умыться нельзя? Я же не молодая, мне надо себя в порядок привести.
В итоге я протискиваюсь в ванную уже когда вода на полу, зеркало заляпано чем‑то коричневым, а на стиральной машине стоит её крошечный стакан с зубными протезами. Я привыкла отворачивать взгляд. Но с утра меня от всего этого особенно мутит.
Квартира эта — моя. Я купила её ещё до замужества, выплачивала много лет, считая каждую копейку, отказывая себе даже в новых сапогах. Две комнаты, узкий коридор, крохотная кухня, где запах жареного лука держится днями. И в этой коробочке уже давно нас трое.
Когда Галина Петровна переехала «на время, пока наладится», я искренне верила, что это и правда ненадолго. У неё тогда был скандал с мужем, она стояла в дверях с одним чемоданом и дрожащей губой.
— Куда же мне идти, доченька? — сказала она, хотя я ей не дочь. — Ты же у нас единственная, кто на ноги встала.
Она поселилась в маленькой комнате, которую я когда‑то мечтала сделать детской. Сначала оговаривалось, что она будет помогать с хозяйством и мы вместе потянем расходы. Но очень скоро из её уст появились фразы:
— Ты что, хочешь родную мать мужа по счетам гонять? Мне что, за воздух платить?
И каждый раз, как приходила квитанция за свет и воду, я чувствовала себя какой‑то бессовестной, хотя понимала умом: живёт она у меня бесплатно, ест наши продукты, а взамен… Взамен я получала рассказы о том, как она всю жизнь «вкалывала ради сына» и теперь имеет право хоть немного отдохнуть.
Постепенно в квартире появились «мамины» кружки, «мамины» полотенца, «мамино» кресло в зале. Как‑то я вернулась с работы и не сразу узнала комнату: мой старый книжный шкаф был перетаскан к другой стене, вместо светлых штор висели тяжёлые бордовые, от которых в комнате стало темно даже днём.
— Мам, ты зачем всё переставила? — Саша почесал затылок, явно смущённый.
— Тут же уютнее, — отмахнулась она. — Я же женщина, у меня глаз. А Лена у нас ещё молоденькая, ей не понять.
Молоденькая. Забавно, как при этом именно я тянула все счета, готовила по вечерам, мыла посуду за троих и стирала чужие носки. Я привыкла молчать. Мне казалось, что так и надо: помогать родным, терпеть ради мира в доме.
А потом я увидела две полоски. И мир вдруг стал очень маленьким. Наш узкий коридор превратился в лабиринт, где коляске просто негде будет развернуться. Кухня, где и вдвоём тесно, словно придвинулась вплотную к моему лицу. В груди было не только счастье, но и липкий страх: как мы здесь втроём? А вернее, вчетвером — с Галиной Петровной?
Расходы поползли вверх: нужно копить на коляску, кроватку, подгузники, каждый месяц платить за машину, которую мы недавно взяли в рассрочку, коммунальные услуги подросли. Я робко заикнулась при свекрови о том, что квитанции стали тяжелее.
— Эх, молодёжь… — вздохнула она. — В наше время жили впятером в одной комнате и не скулили. А вы только и умеете, что считать. Я старый человек, у меня пенсия маленькая, неужели рука поднимется у тебя брать с меня деньги? Ты же не чужая.
Этим «ты же не чужая» она прибивала меня к полу, как гвоздём. Никаких прямых просьб скинуться, только намёки, от которых я сама чувствовала себя жадной.
На доме за городом идея появилась у нас с Сашей почти случайно: маленький одноэтажный домик в посёлке, со старым садом и облупившимся крыльцом. Недорого, но ухоженно. Мы оформили его пока на меня: так было проще. Саша сиял:
— Мама будет ближе к природе, у неё будет огород, тишина. И нам здесь станет легче.
На словах свекровь радостно кивала, говорила, что «на свежем воздухе самое то старости доживать». Но как только речь зашла о сроках переезда, началось самое интересное.
Вечером мы собрались на кухне. Я уже на четвёртом месяце, в животе что‑то дёргалось — то ли ребёнок, то ли мои нервы. Саша крутил в руках ложку.
— Мам, — начал он осторожно, — мы с Леной подумали… Ты ж сама говорила, что в домик хочешь. Может, к лету переедешь? Мы тебе там всё подготовим, проведём ремонт, завезём мебель…
Галина Петровна медленно опустилась на диван в зале, прижала к груди свой вечно мятый платочек. Лицо её вытянулось, губы задрожали.
— Значит так, да? — прошептала она и тут же перешла на крик: — У тебя что, совсем сердце каменное? Ты же нас практически на улицу выгоняешь!
— Мам, да кто тебя выгоняет, дом‑то твой будет… — Саша даже покраснел.
— На чужое имя оформлен, — тут же напомнила она, посмотрев на меня так, будто я у неё из рук хлеб вырвала. — Сегодня вы меня туда отправите «подышать воздухом», а завтра скажете: «Освобождайте помещение». Я что, побирушка какая?
Я открыла рот, чтобы напомнить, кто много лет платит за свет и воду, кто купил эту квартиру и дом. Но слова застряли в горле. В голове прокручивалось только: «Практически на улицу». На ту самую «улицу», на которую она так и не вышла, разъехавшись с мужем и сразу вселившись к нам.
На следующий день начались звонки. Сначала тётя Саши, та самая, которая никогда нас не навещает, но отлично знает, «как правильно».
— Леночка, я конечно не лезу, — произнесла она сахарным голосом, — но мать мужа на улицу не выгоняют. В наше время за свекровями до смерти ухаживали. А ты молодая, у тебя всё впереди, дай человеку спокойно пожить.
Потом сообщения на общий разговор в телефоне: двоюродные, троюродные, какие‑то давно забытые родственники писали про «неблагодарную молодёжь», которой «квартира дороже совести». Я читала и чувствовала, как внутри поднимается что‑то горячее и едкое.
Саша метался между двух огней. Вечером он гладил меня по плечу, говорил:
— Ты же знаешь, я на твоей стороне… Но мама… Она одна, ей тяжело.
Мы пытались искать компромиссы. Я предлагала:
— Давай хотя бы оформим, что она нам символически платит. Хоть чуть‑чуть, чтобы она сама чувствовала себя не иждивенкой, а взрослым человеком. Или оставим ей комнату, а детскую сделаем в зале, временно. Главное, чтобы она понимала: дом за городом не наказание, а забота.
Каждый раз, когда мы только подходили к разговору, свекровь устраивала сцену. Давление «скакало», ей срочно нужно было прилечь, она хваталась рукой за сердце:
— Вы хотите сдать меня с молотка! — шептала она трагическим голосом. — Жила, жила, а в старости всем стала обузой.
И я снова чувствовала себя виноватой. За то, что хочу у ребёнка отдельную комнату. За то, что мечтаю хотя бы иногда пройтись по коридору и не врезаться в чужие туфли. За то, что в своей квартире хочу побыть хозяйкой.
К концу весны Саша стал всё чаще возвращаться домой мрачный. Телефон почти не выпускал из рук — то мать напишет, что у неё сердце «колотится от переживаний», то тётки подольют масла в огонь. Однажды вечером он сел напротив меня на диван, долго молчал, теребя край подушки.
— Лена, — наконец сказал он, — давай… ну… подождём ещё годик, пока мама не окрепнет. Ей сейчас нельзя такие перемены. Она плохо себя чувствует, ты же видишь.
Внутри словно щёлкнуло. Раньше в такие моменты я начинала оправдываться, плакать, рассказывать, как мне тяжело, как я боюсь за будущее малыша. А сейчас слёзы не пришли. Вместо этого всё вокруг стало удивительно ясным: мой диван, мой старый шкаф, мои стены, в которых я вроде бы живу, но как будто и нет.
Я посмотрела на Сашу и впервые не стала спорить. Просто кивнула. Где‑то глубоко внутри я очень тихо, почти шёпотом, пообещала себе: больше я не позволю никому лишать меня права на свой дом, на своё пространство и на будущее моего ребёнка. Даже если ради этого придётся перестать быть удобной.
После того разговора с Сашей я не плакала. Я пошла мыть посуду, как обычно, протирала стол, мыла раковину. Вода шуршала, капала, тарелки звякали о дно. Я смотрела на свои руки в мыльной пене и понимала: если сейчас опять начну всех жалеть, через год буду стоять в этом же углу, только уже с коляской, с теми же криками за стеной.
На следующий день я взяла с полки папку с документами. Старая серая папка, угол оторван, внутри — договор на квартиру, дарственная от родителей, квитанции за долгие годы. Бумага пахла пылью и чем‑то знакомым из прошлого, когда всё ещё казалось простым.
Я записалась к юристу. В приёмной пахло бумагой, старой краской и чаем. Мужчина в очках долго листал мои бумаги, кивал, постукивал ручкой по столу.
— Квартира полностью ваша, — сказал он, даже не поднимая глаз. — Никаких долей, никаких прав у свекрови нет. Она здесь просто проживает. Вы имеете полное право предложить ей другое жильё. Тем более, если загородный дом оформлен тоже на вас.
Слова «полное право» прозвучали странно громко. Как будто всё это время я жила по какому‑то не написанному, но очень строгому закону «быть удобной», а тут мне вдруг показали настоящие, бумажные правила.
Дома, когда Саша ушёл на работу, я села за стол, разложила перед собой документы, квитанции. На одних — моя девичья подпись, неуверенная, с завитушкой. На других — уже спокойная, взрослая. Я видела чёрно по белому: все эти годы за свет, воду, ремонт платили мои деньги, мои премии, мои подработки по выходным.
Вечером я позвала свекровь на кухню.
— Мама, — я старалась говорить ровно, как тот юрист. — У нас есть два варианта. Либо мы оформляем загородный дом на вас, и я помогаю вам с переездом, с вещами, со всем. Либо вы остаётесь здесь, но мы заключаем договор, что вы занимаете комнату и символически участвуете в оплате. Чтобы всё было честно и понятно.
Она смотрела на меня так, будто я ударила её по лицу.
— Ты… что ты сказала? — губы затряслись. — Меня, родную мать, оформлять, как чужую… как постороннюю? Чтобы я тебе квитанции показывала? Я в эту семью жизнь свою вложила!
— Мама, эта квартира всегда была моей, — мягко напомнила я. — Вы сюда въехали уже готовое получать, и я никогда с вас ничего не просила. Но теперь у нас будет ребёнок. Нам нужна детская. Дом за городом мы купили, чтобы вам было спокойнее, тише…
— «Мы купили»… — передразнила она. — Это ты собралась меня, как ненужный хлам, туда сдать! На край света!
С того вечера телефоны раскалились. Родственники звонили цепочкой, голоса сливались в один: «Как ты можешь?», «Мать мужа на бумажки сажать стыдно», «Старого человека по судам водить хочешь?». Свекровь рассказывала всем свою версию: её, бедную и больную, «выбрасывают, как старую мебель».
Через неделю она объявила:
— В выходной все придут. Будем разбираться, кто кому что должен.
В тот день квартира гудела, как улей. На кухне пахло селёдкой под шубой, жареными котлетами, майонезом и дешёвыми духами. В прихожей — мокрые зонты, громкие голоса, шепотки. В зале собрали стулья, как на семейный совет.
Свекровь села в центр, на диван, укрылась платком, как на похоронах. Саша сел рядом, мрачный, растерянный. Я — чуть в стороне, ближе к шкафу. В руках — та самая серая папка.
— Дети, — начала тётя, тяжело вздыхая, — ну что у вас тут за беда. Валя говорит, её на улицу выгоняют.
Свекровь всплеснула руками, подняв глаза к потолку:
— У тебя что, совсем сердце каменное? — повернулась она ко мне, стараясь, чтобы все видели каждое слово. — Ты же нас практически на улицу выгоняешь! Я ж тебе как мать была! Я к вам пришла, когда у меня дом развалился, когда сил не было… А ты, неблагодарная…
Я почувствовала, как на меня уставились десятки глаз. В груди что‑то сжалось, но вместо привычного комка слёз пришла странная, холодная ясность.
— Можно я теперь скажу? — спросила я. — Раз уж мы собрались «разбираться».
Я положила папку на стол, открыла первую страницу.
— Эта квартира куплена моими родителями, до нашего с Сашей брака, — сказала я, вслух читая строки договора. — Оформлена полностью на меня. Вот договор, вот дата, вот подпись. Здесь ещё нет ни Саши, ни Вали Петровны.
Я перевела взгляд на свекровь. Она отвернулась.
— Валя Петровна живёт здесь уже много лет, — продолжила я. — Всё это время она не платила за свет, воду, газ. Ни разу. Вот квитанции за все годы. Все оплачены с моего счёта. Я ни разу не просила с неё ни копейки.
Я доставала бумагу за бумагой, и каждая шуршала так громко, что перекрывала даже тяжёлое дыхание тётки.
— Дальше, — я развернула ещё один лист. — Год назад мы купили загородный дом. Тоже на мои деньги. Саша тогда только устроился на новую работу, вы все это знаете. Дом оформлен на меня, вот договор. Покупали именно для того, чтобы у Вали Петровны было отдельное, спокойное жильё, без лестниц, без шума. С садом, который она всегда хотела.
В комнате стало тише. Кто‑то неловко кашлянул.
— И всё это время, — я старалась, чтобы голос не дрожал, — я только и просила: либо переехать в этот дом, который куплен ради неё, либо хотя бы официально оформить её проживание здесь. Чтобы она сама чувствовала себя не обузой, а взрослым человеком. Но каждый раз в ответ я слышала, что «я выгоняю на улицу».
Свекровь вскинулась:
— Так и есть! Так и есть! Ты слова подбираешь красивые, а по сути что? Хочешь избавиться!
Я подняла на неё глаза:
— Избавиться я хочу от чувства, что в своей квартире я временная. От того, что будущему ребёнку здесь нет места. От постоянных упрёков и обвинений. Не от вас, как от человека. Именно поэтому я предлагаю дом, а не подъезд.
Я посмотрела на Сашу:
— Саша, скажи, кто за все эти годы платил за квартиру? Кто дал первый взнос за дом? Я не прошу защищать меня. Я прошу просто сказать правду.
Он сидел, опустив голову, теребил шов на джинсах. Тишина тянулась, как жвачка. Наконец он выдохнул:
— Лена… платила Лена. Всегда. Дом мы тоже на её деньги оформили. Мне тогда просто нечем было.
Слово «всегда» повисло в воздухе. Я вдруг увидела, как у тёти сдувается уверенность, как у двоюродного брата округляются глаза, как у свекрови на секунду гаснет взгляд.
Я закрыла папку, сложила ладони на коленях.
— Моё решение такое, — сказала я. — Через месяц эта квартира должна быть свободна. Я уже договорилась со специалистом, который поможет рассчитать переезд и вывезти вещи в дом. Я буду помогать, я сама поеду, всё расставлю, привезу продукты, посуду, всё, что нужно. Но оставаться жить здесь, как будто у вас нет другого жилья, больше нельзя. Мне тоже нужен дом. Моему ребёнку нужен дом.
Свекровь издала какой‑то странный звук, словно воздух перекрыло. Она привстала, потом медленно осела на диван, зажмурилась.
— Ох… мне плохо… — прошептала она. — Сердце… Вы меня доконали…
Кто‑то кинулся к ней с нашатырём, кто‑то стал растирать ей руки. Тётя зашипела на меня:
— Довела мать мужа! Грех на тебе!
Я сидела на своём стуле и понимала: если сейчас отступлю, всё начнётся по кругу. Та же кухня, те же сцены, те же «практически на улице». Поэтому я просто тихо повторила:
— Через месяц мы переезжаем в детскую квартиру. А вы — в свой дом. Я помогу, но от решения не откажусь.
Через месяц в коридоре стояли коробки. Пахло пылью, старой древесиной, нафталином от её пальто. Грузчики шуршали картоном, осторожно выносили комод, телевизор, пакетики с её любимыми баночками. Свекровь ходила по квартире, прижимая к груди сумку с документами, тихо стонала:
— Выгнали… Всё выгнали…
Соседка на лестничной площадке бросала на меня косые взгляды. Я не оправдывалась. Просто контролировала, чтобы ничего не забыли: лекарства, её фотографии, старые полотенца, даже те безнадёжно застиранные салфетки, к которым она привыкла.
Когда за ними захлопнулась дверь лифта, в квартире стало пусто. Звонко. Я прошла по коридору босиком, пол чуть поскрипывал. Где раньше стоял её шкаф, теперь была голая стена с тенью от прежней громоздкой мебели. Я остановилась посреди зала и впервые за много лет услышала… тишину. Она даже пугала — как гул в ушах после долгого шума.
Саша первое время ходил, как чужой. Отвечал коротко, подолгу переписывался с матерью. Ночами ворочался, тяжело вздыхал. Родственники шептались в общем разговоре, писали про «черствую невестку», про «каменное сердце», которое «не дрогнуло, когда родная мать рыдала».
Но постепенно жизнь стала меняться. Мы освободили маленькую комнату, где раньше жила свекровь, и начали делать там детскую. Сняли старые жёлтые обои с цветочками, под ними пахло сыростью и прошлым. Поклеили светлые, поставили маленькую кроватку. Вместе выбирали шторки, ночник в виде облака. Саша впервые сам предложил оплатить часть ремонта, какие‑то мелочи приносил с работы, бегал по магазинам.
Он будто выпрямился. Перестал дёргаться от каждого звонка матери, стал по вечерам сидеть не в телефоне, а рядом со мной, гладить меня по животу, слушать, как стучит маленькое сердце.
Однажды, уже ближе к родам, он сел рядом на диван и негромко сказал:
— Знаешь… Мне теперь легче. Тихо как‑то. И… спасибо, что ты всё это взяла на себя. Я бы никогда не решился. Мне казалось, если я поставлю маме границы, я стану плохим сыном. А сейчас я вижу, что мне самому было тяжело жить под её вечными обидами.
Прошло несколько месяцев. Когда мы впервые собирались в тот самый загородный дом, я укладывала в сумку распашонки, подгузники, маленькую шапочку. Наш сын сопел в переноске, пах молоком и тёплой кожей. В коридоре висела его крошечная куртка — там, где ещё недавно висело тяжёлое свекровино пальто.
Дорога за город была долгой, монотонной. По обочинам чернели деревья, над полями висел серый туман. Дом встретил нас запахом сырости и чего‑то травяного. На участке уже были грядки, аккуратные, как по линейке, несколько кустов смородины, палки под будущую фасоль.
Свекровь вышла нам навстречу в старом халате, но взгляд у неё был не потерянный, как в день «выбросили на улицу», а собранный, деловитый.
— Смотри, — с какой‑то детской гордостью показала она на грядки. — Это у меня укроп, это петрушка, вон там уже лук пошёл. Соседка Валя заходит, мы с ней по вечерам на лавочке сидим. Тут спокойно. Только электричество иногда мигает, но ничего.
Я слушала и понимала: она устроилась. Нашла, на что жаловаться, с кем обсуждать погоду, кому рассказывать, какая у неё тяжелая судьба. Нашла себе маленький мир, в котором может быть и жертвой, и хозяйкой одновременно.
Когда мы собирались уезжать, она наклонилась над внуком, перекрестила, потом наклонилась ко мне и почти шёпотом сказала:
— Ты… только не выгоняй меня больше на улицу. Ладно? Если что… я же мать.
Я посмотрела ей прямо в глаза. В них, за привычной обидой, промелькнул короткий страх — что вдруг я и правда перестану помогать.
— Я не выгоняла вас на улицу, — спокойно ответила я. — И не собираюсь. У вас есть ваш дом. У нас — наш. Я всегда помогу, если нужно. Но это не значит, что я должна отдавать всё до последней стены. У каждого из нас теперь есть свои границы. И это правильно.
По дороге домой сын спал, посапывал, его маленькая ручка цеплялась за край одеяльца. Саша вёл машину, иногда бросал на меня быстрый тёплый взгляд. За окнами снова мелькали деревья, дома, рекламные щиты, но внутри было удивительно спокойно.
Мы поднялись в нашу квартиру. В коридоре не было чужих туфель, старых шапок, громоздких сумок. В зале на подоконнике стояли детские игрушки, погремушки, мягкий зайчик. В бывшей свекровиной комнате тихо скрипнул пол под моими шагами, над кроваткой чуть покачивался ночник‑облако.
Я присела на край кровати, прижала к себе сына и вдруг поймала себя на мысли: всё то время, пока меня называли «черствой» и «каменной», во мне на самом деле не камень рос, а фундамент. Прочный, ровный, на котором можно, не оправдываясь и не извиняясь, строить свою жизнь. Свой дом. Свою семью.
И если ради этого мне пришлось один раз выслушать: «У тебя что, совсем сердце каменное? Ты же нас практически на улицу выгоняешь», — значит, оно того стоило.