Что происходит, когда жертва буллинга сама становится соучастником своего унижения? Где разворачивается эта невидимая драма? Чаще всего — в школьных коллективах, на виду у всех. Когда мы, взрослые, рискуем её проглядеть? Каждый раз, когда нам кажется, что «ребёнка не бьют, он же сам смеётся». О травматичной роли «шута», его невыносимой цене принятия коллективом и способах помощи — в материале Марии Боднар, ведущего психолога центра «Семья».
Жертва в этой роли часто остаётся невидимой для взрослых — ведь формально её не бьют, она сама участвует в шутках. Это тот, над кем постоянно издеваются вербально, кто сам надевает маску шута и талисмана, лишь бы сохранить шаткое место в группе. Вопрос в том, какую цену приходится платить за такое мнимое принятие.
Это член коллектива, добровольно взваливающий на себя роль мишени для насмешек и унизительных игр. Он расплачивается за само своё социальное существование в группе публичным позором и самоуничижением. Его не избивают и не вышвыривают физически, но его личность и достоинство подвергаются медленной, но неумолимой эрозии.
На практике это проявляется в том, что он всегда оказывается «козлом отпущения» в командных играх. Его дразнят якобы безобидными прозвищами, и он вынужден на них отзываться. Он — объект для неудачных, часто жестоких розыгрышей и обидных «челленджей». Он готов говорить нелепые вещи и корчить рожи, лишь бы вызвать смех, даже когда смеются явно над ним, а не вместе с ним.
Группа позволяет и поддерживает эту роль, потому что она функциональна. Во-первых, шут служит громоотводом для снятия коллективного напряжения и агрессии. Во-вторых, совместный смех над ним создаёт иллюзию сплочённости и единства. В-третьих, даже самые неуверенные члены группы могут самоутвердиться за его счёт, почувствовав своё превосходство. Наконец, он становится источником бесплатного и социально безнаказанного развлечения для остальных.
Почему же ребёнок соглашается на эту кабальную роль? Чаще всего им движет страх полного непринятия и изгнания, где срабатывает логика «лучше быть хоть кем-то, чем никем».
У него, может быть, искажённое представление о социальных связях: он искренне верит, что такое обесценивающее внимание — это и есть проявление дружбы. Если в семье к нему относились с насмешкой, то для него это становится привычной, «родной» формой контакта. Иногда остаётся тлеющая надежда: «Сейчас я буду всех смешить, а потом, когда меня полюбят, я стану полноценным». Увы, эта планка принятия никогда не сдвигается.
Цена такого мнимого принятия — это травма, выплачиваемая психикой в рассрочку. Ребёнок платит за место в группе своим благополучием. Последствия катастрофичны: формируется «ложное Я», когда ребёнок теряет связь со своими подлинными чувствами — болью, стыдом, гневом — и конструирует личность, угодную публике.
Происходит интернализация (ощущение в себе) роли: он начинает верить, что он и есть «клоун» или «лузер» и заслуживает такого отношения. Во взрослой жизни это выливается в невозможность построить здоровые отношения, воспроизведение той же унизительной схемы в романтических и рабочих связях.
Формируется выученная беспомощность и полное отсутствие границ — тело, чувства и вещи воспринимаются не как личная собственность, а как публичный ресурс для развлечения других. Постоянно подавляемые стыд и унижение находят выход в психосоматических заболеваниях, тревоге и депрессии. Во взрослой жизни возможны две крайности: бегство в трудоголизм, где уважение можно «заработать» результатом, или полная социальная изоляция из-за панического страха повторного унижения.
Как распознать «шута» и как ему помочь?
- Ребенок слишком часто и неуместно шутит, «клоунадничает».
- Его смех звучит нервно, истерично, он смеется последним и дольше всех над шутками в свой адрес.
- Он рассказывает об унизительных ситуациях как о «прикольных приключениях», но его глаза при этом пустые или грустные.
- У него нет равных друзей, есть только «зрители».
Помощь такому ребёнку требует комплексного подхода. Со стороны родителей критически важно помочь ему найти среду, где его примут без условий — спортивную секцию, творческий кружок, — где он сможет выстроить здоровые социальные связи с нуля.
Педагогам необходимо создавать для него ситуации успеха, публично отмечая его реальные умения и таланты, а не способность быть смешным, и работать с классом над изменением токсичных групповых норм. Работа с психологом должна быть направлена на осознание травмы, проживание подавленных эмоций и формирование здоровых границ: понимания, что сказать «нет», «мне неприятно», «хватит» — это не конец света, а первый шаг к самоуважению.
Главное послание, которое этот ребёнок должен услышать от значимого взрослого: «Ты ценен сам по себе. Тебе не нужно ничего из себя выдумывать и кривляться, чтобы тебя заметили. Твоё молчание, твоя серьёзность, твоя грусть имеют такое же право на существование, как и твоя радость. Ты заслуживаешь отношений, в которых тебе не больно».
Роль «шута» — это мина замедленного действия. Она кажется менее опасной, чем открытая травля, но калечит душу не меньше, потому что человек сам становится соавтором своего унижения. Помощь такому ребёнку — это кропотливая работа по возвращению ему фундаментального права быть собой.
Почему одиночество в школе — это системная проблема
Одиночество часто возникает не из-за отсутствия общения, а из-за вынужденных контактов с агрессорами и «нежелательными» одноклассниками. Школа превращается в эмоциональное минное поле, где дети постоянно избегают опасных зон — коридоров, столовых, дворов — лишь бы не столкнуться с унижением.
Ключевой вывод: «шуты» и другие жертвы могут сознательно выбирать изоляцию как способ самозащиты в токсичной среде. Их одиночество — не личный недостаток, а следствие системы, которая иногда даже поощряет буллинг для поддержания «контроля». Проблему нельзя решить, работая только с жертвой и агрессором. Нужно менять всю школьную культуру, создавая по-настоящему безопасные пространства и пересматривая политику, ведущую к социальному исключению.
Записаться к психологу в тюменский Региональный центр «Семья» можно по телефону: 8 (3452) 20-40-70.