Кабинет Марины Витальевны Мирошниченко напоминал амбулаторию. Ни пылинки, ни соринки. Стеклянный стол, на котором скромно приютился моноблок, стул с ортопедической спинкой стоимостью, как ей казалось, в половину Самары, откуда она была родом, и строгий, без единой эмоции, вид из окна на московские высотки.
Порядок был ее фетишем. В пятьдесят пять лет, возглавляя сеть фитнес-клубов «GymsPro», она знала: хаос начинается с мелочей. С незакрытой папки, с недоделанного отчета, с невымытой чашки. А уж свою жизнь она выстроила по принципу шкафа для спортивного инвентаря: все по полочкам, каждая эмоция на своем месте. Особенно те, что родом из девяностых. Любовь к бандиту Коле Вахненко, его гибель, побег из Москвы в Питер в задрипанной «шестерке». Это было заперто в сейфе памяти на замок, ключ от которого она давно потеряла.
Дверь в кабинет почти бесшумно открылась, и на пороге возникла Леночка, ее секретарь, девушка с внешностью ангела и организаторскими способностями демона.
— Марина Витальевна, на собеседование к вам Иван Петрович Швакин. На позицию директора клуба на Цветном, — доложила она, сияя голливудской улыбкой.
— Вводите, — лязгнула Марина Витальевна, не отрываясь от монитора.
Леночка исчезла и через мгновение ввела в кабинет мужчину. Марина Витальевна подняла глаза и окаменела. Лицо. Оно знакомо, но чем, откуда? Да бред, просто типаж распространенный…
«Откуда кадр? Или просто показалось? Возраст, милая, берет свое. Скоро начну узнавать в прохожих однокашников из детсада».
Внешне она осталась невозмутима, лишь бровь чуть дрогнула.
— Иван Петрович, садитесь, — голос прозвучал ровно и звонко, как пол в ее кабинете.
Мужчина был лет шестидесяти, одет в строгий, но не новый костюм. Лицо — карта жизненных трудностей, но глаза… Годы не стерли с них какую-то странную, спокойную ясность.
— Добрый день, Марина Витальевна, — он сел, положил папку с резюме на колени и уставился на нее этим ясным взглядом.
— Итак, Иван Петрович, — она взяла его резюме. — Опыт солидный. Руководили филиалом сети «Фитнес-Хаус». Почему ушли?
— Сменилось руководство. Пришли молодые и дерзкие, — он усмехнулся. — Стали внедрять «геймификацию». Я, честно говоря, не очень понял, как можно «прокачивать персонажа», выдавая полотенце. Предпочел не мешать прогрессу.
Марина Витальевна едва сдержала улыбку. Ей уже представлялась картина: Иван Петрович, облаченный в костюм эльфа, раздает гантели за «опыт».
— Понимаю. А что вы скажете о нашей сети? — поинтересовалась она.
— «GymsPro» — это солидно.
— Постараемся не разочаровать. Ваше резюме говорит, что вы человек системный. А как насчет нестандартных ситуаций? С клиентами, например. Бывали казусы?
— О, — он задумался. — Как-то раз одна дама принесла на групповые занятия по йоге своего хорька. На поводке. Утверждала, что у зверя стресс от городской жизни, и ему необходима духовная практика.
— И что же?
— Предложил ей индивидуальные занятия с тренером. За отдельную плату. Для хорька. Клиентка осталась довольна, хорек, насколько я могу судить, тоже. Деньги поступили на счет. Все счастливы.
— Блестяще! — рассмеялась она. — Это именно тот подход, который мы ценим. Клиент всегда прав, даже если он с хорьком.
Она продолжала задавать вопросы, он отвечал обстоятельно, с легкой, ненавязчивой иронией. Но чем дольше длилась беседа, тем сильнее становилось то самое щемящее чувство. Этот спокойный голос, эти глаза… Она ловила себя на том, что всматривается в него, пытаясь разгадать загадку.
«Ну где же? Где, черт побери? Может, в Самаре? Может, на каком-нибудь семинаре? Или в очереди за колбасой в 1991-м?»
— Что ж, Иван Петрович, — она подвела черту, вставая. — Ваша кандидатура мне интересна. С вами свяжется Леночка и договорится о втором туре.
* * *
Иван Петрович Швакин успешно прошел второй тур собеседований и был принят на должность директора клуба «GymsPro на Цветном». Прошло уже три недели, и Марина Витальевна, привыкшая доверять, но проверять, решила лично оценить его работу. Она устроила внезапный визит в клуб, но, к своему удивлению, не нашла ни одной зацепки для критики. Все сияло, клиенты улыбались, тренеры работали с энтузиазмом, а в воздухе витал едва уловимый запах дорогого антисептика, фирменного аромата и успеха.
Она вызвала его к себе, чтобы поручить первое по-настоящему серьезное и срочное задание. Иван Петрович вошел, как всегда, спокойный и собранный.
— Садитесь, — указала она на кресло. — Как освоились?
— Прекрасно, Марина Витальевна. Коллектив замечательный. Только однажды пришлось провести воспитательную беседу с клиентом, который пытался качать бицепсы… бутылкой шампанского. Утверждал, что это эксклюзивная французская методика.
Марина Витальевна фыркнула.
— Надеюсь, без жертв?
— Шампанское нам вручили, пусть полежит до Нового года, — на его лице промелькнула едва заметная улыбка. — Правда, пока непонятно, какого именно.
— Отлично. А теперь к делу, — она отодвинула в сторону папку с отчетом по нештатным ситуациям. — У нас горит подготовка годового отчета для налоговой по вашему клубу. Документы нужно сдать до конца недели. Все данные у бухгалтерии, но общую координацию и контроль я поручаю вам. Это ваша зона ответственности.
— Задача ясна, — сказал он, поднимая на нее взгляд. — Не волнуйтесь, все будет в порядке.
— Надеюсь. Потому что если налоговая…
— Не боись, проедемся, — мягко, почти по-домашнему, перебил он. — Ой, простите. Автоматически выпалил.
Но было уже поздно. Мир перевернулся. Она снова почувствовала леденящий холод февраля 1997 года, который пронизывал ее тонкое пальто и единственные колготки насквозь. Она бежала, задыхаясь от ужаса, от той самой квартиры, где в луже крови лежал ее Коля. И тот же голос, тот же, эти «Не боись, проедемся».
Марина Витальевна сидела, вцепившись пальцами в край стола, стараясь не выдать внутренней бури. Сердце колотилось где-то в горле.
«Так вот откуда… Вот оно что… Так это был он. Тот самый водитель „шестерки“».
Перед ее мысленным взором поплыли картины из другого времени. Она снова увидела себя — двадцатилетнюю, перепуганную до полусмерти дурочку, которая мчалась по ночной Москве, не зная куда. По Тверской, где под неоновым светом стояли девушки в не по погоде коротких юбках и не по ситуации размалеванные, не обращая внимания на мороз. Какой-то тип с огромной трубой Nokia орал в нее, размахивая свободной рукой. А потом — «шестерка». Старая, цвета мокрого асфальта. Остановилась.
Господи, нарваться на хорошего человека тогда был один шанс из ста миллионов приблизительно. Вероятность встретить милицию, другого бандита, насильника — да кого угодно — была в разы выше. И чем она тогда думала? И ведь рискнула.
* * *
Марина Витальевна сидела в своем кабинете, уставившись в одну точку. Сознание упрямо возвращало ее в тот далекий февральский вечер. Она уже не пыталась сопротивляться.
«Да, именно так все и было», — подумала она, снова ощущая ледяной холод, пробивавшийся сквозь тонкие подошвы ультрамодных тогда ботфортов.
— Девушка, вас подбросить? Совсем замерзнете.
Молодая Марина, вся в слезах и соплях, кивнула и рухнула на потрепанное сиденье «шестерки». В салоне пахло бензином, табаком и чем-то неуловимо домашним.
— С-спасибо, — выдавила она, зубы выбивали дробь.
— Куда путь держим? — спросил водитель, плавно трогаясь с места.
Этот простой вопрос вызвал новую истерику.
— Я не знаю! Не знаю! — захлебнулась она. — Меня убьют! Он лежит там в крови, а я сбежала… Это не я, я не знаю, кто!
Она выпалила всю историю про Колю Вахненко, про его «дело», про то, как она, дура, приехала из Самары, поступила, училась, влюбилась, бросила институт, а теперь… вот.
Водитель молча слушал, изредка бросая на нее короткие взгляды. Когда она закончила, он спросил:
— Следов не оставила? Отпечатков? Вещей своих не хватал?
— Н-нет, — всхлипнула она. — Только сумочку, паспорт и двести долларов, они в прихожей валялись.
— Умно. Значит, искать будут, но не слишком рьяно. Девушек у таких Коль всегда много. Но он, конечно, был не такой.
Он снова резко развернулся.
— Не боись, проедемся. От греха подальше… Вас в Москве искать будут. Машину мою уже, возможно, запомнили. Едем.
— К-куда? — испуганно спросила Марина.
— В Питер. Там вас и иголка в стоге сена не найдет.
Дорога заняла целую вечность. Марина, измотанная слезами и страхом, то дремала, то просыпалась в холодном поту. Он молча курил, изредка включая радио, из которого лился разухабистый шансон.
— Как вас зовут? — робко спросила она под утро.
— Иван.
— Я Марина. Я вам потом все деньги верну. За бензин и за все.
Он фыркнул.
Где-то под Тверью он остановился у заправки, купил ей бутерброд и чай в пластиковом стаканчике.
— Ешь. Не помирать же нам с голоду, пока спасаемся.
— Иван, а зачем вы все это делаете? Для меня? Мы же чужие люди.
Он пожал плечами, глядя на дорогу.
— А кому еще? Милиции звонить будем?
Подъезжая к Питеру, он достал из кармана куртки пачку купюр и протянул ей.
— На первое время. Сними угол. Осмотрись. Вернешь, когда встанешь на ноги. Только пообещай мне одно: что не пойдешь по наклонной. А то выйдет, что я зря рисковал.
— Клянусь. Спасибо, — прошептала она. — Я никогда этого не забуду. Я все верну. Обязательно.
Он оставил ее у вокзала, в сером, промозглом питерском утре.
Она хотела спросить, где его найти, как с ним связаться, но окно машины уже поднялось, и «шестерка» растворилась в потоке машин.
«Так вот ты кто, — подумала она, и на глаза навернулись предательские слезы. — И ты меня узнал с самого начала».
* * *
Пятница. 10.00. Марина Витальевна сидела в своем кабинете, пытаясь с невозмутимым видом изучать электронную почту. Получалось плохо.
Дверь открылась, и на пороге появился Иван Петрович. Его лицо было спокойным, даже немного уставшим.
«Вот он, момент истины, — пронеслось в голове у Марины Витальевны. — Сейчас он скажет „не боись, проедемся“, и я либо расплачусь, либо упаду в обморок. Или и то, и другое сразу».
— Марина Витальевна, добрый день, — он положил папку на стол. — Отчет готов. Все проверено, перепроверено и подписано. Никаких замечаний со стороны бухгалтерии не было.
Больше она не могла терпеть. Напряжение достигло пика.
— Я вас узнала.
Он не изменился в лице, лишь слегка склонил голову набок.
— Поздравляю. А я уж думал, так и буду ходить к вам на собеседования раз в пять лет.
— Вы что, специально пришли сюда? Искали меня?
— Нет, — он покачал головой. — Честное слово, нет. Случайность. Как на настоящий бренд на маркетплейсе нарваться.
Марина Витальевна расхохоталась. Напряжение начало уходить, сменяясь странным, давно забытым чувством легкости.
— Но почему? — не унималась она. — Почему вы тогда, в девяностые, все это сделали? Потратили время, деньги, рисковали, в конце концов!
Иван Петрович задумался, глядя в окно.
— А вы знаете, каково это — видеть совершенно потерянного человека? Вы тогда в машину сели, а у вас в глазах был такой ужас. А деньги, — он махнул рукой. — Они потом ко мне вернулись, причем втройне.
— Я так и не вернула вам тот долг, — тихо сказала она.
— Вы помните, что я вам сказал тогда, в машине, когда вы меня засыпали благодарностями?
Она нахмурилась, лихорадочно пытаясь вспомнить.
— Вы сказали: «Вернете, когда встанете на ноги».
— Нет, после этого.
И тут она вспомнила. Словно кто-то вынул из старого сундука пожелтевшую фотографию.
— Вы сказали: «Разбогатеешь — в Большой театр сходим».
— Браво! — он одобрительно хлопнул в ладоши. — Память возвращается. Ну что, Марина Витальевна? Вы, судя по всему, разбогатели. А я, как видите, все еще жажду культурного просвещения.
Вечером следующей пятницы в Большом театре они сидели рядом в партере. Марина Витальевна в изысканном вечернем платье, Иван Петрович — в строгом костюме. Звучала музыка Чайковского, а она украдкой поглядывала на его профиль, освещенный светом со сцены.
«Вот ведь как жизнь поворачивается, — думала она. — Бежала от смерти по темной улице, а прибежала сюда, в Большой театр. И тот, кто тогда протянул руку, сейчас сидит рядом».
Автор: Арина Демидова
---
---
Кровь от крови моей
Алла наконец-то добралась до автостанции. Можно было не волочить тяжелые сумки, вызвать такси и доехать с ветерком. Можно было вообще никуда не ехать – дочка и сама в гости приехать в состоянии, не сахарная.
Но… Она так измучена работой, ее девочка. Работой, большим городом, бесконечной чередой дел – весь мир взвалила на себя Маринка, хрупкая Маришка, Марочка, Маруся… Когда она успела повзрослеть, ее маленькая дочка?
***
Тогда и успела. Она всегда была самостоятельной, с детства. Она всегда пыталась помочь родителям, таким же, как и она сама сейчас, измученным, загнанным, усталым. А потом она полюбила… И что? Аллу ждало лишь беспросветное будущее – расплата за любовь. Господи, как звучит пафосно: расплата за любовь… Соседка Варвара, простая баба, родная душа, говорила тогда:
- С жиру бесишься? Хрен на блюде тебе подай! Мужик ей не такой! Какой есть, такого и терпи! Думаешь, больно сладко одной? Одной, да с девкой на руках? Думаешь, сладко?
Алла молчала, убитая наповал предательством Виктора, дышать была не в состоянии, не то, что говорить! Варя, раздраженная инертностью своей любимицы (Ни рыба, ни мясо, Господи, прости!), громко хлопала дверями, обидевшись смертельно.
В комнате гулила крохотная Марочка, пухлощекая, румяная. Счастливая в своем незнании. Ей пока ничего не надо: лишь бы мама была, теплая мама, с теплыми руками и вкусным молочком. Лишь бы сухо и светло, лишь бы сытно и покойно – как мало надо младенцам, все-таки! Витя предал не только Аллу, но и Марочку предал Витя. Поменять семью на чужую женщину… Как можно вообще такое?
Можно было простить, закрыть глаза на легкую интрижку, сохранить брак, вцепившись в него когтями, как вцепляются в свой брак многие другие женщины. Но Алла не хотела. И не желала. Предательство, единожды свершенное, свершится еще много раз. Зачем?
- Ты ненормальная! Ты – дура непроходимая? За что? А ребенок – как? Да я же не бросал тебя, идиотка, и бросать тебя не собирался, хотя жить с тобой невыносимо! – кричал тогда Витя.
Он прав был, Витя, прав: жить с такими, как Алла, невыносимо. Не было у нее своего мнения, гордости не было, она вообще пугалась громкого голоса, плакала, когда муж сердился, терялась, когда ее перебивали во время разговора, густо краснела и пряталась в уголок. Размазня бесхребетная. А тут – раз, и уперлась: уходи! Кретинка!
Алла сама не понимала, как. Ее вовсе не так воспитывали. В первую очередь – благо ближнего! Никому не досаждай! Отдай свою душу людям! Ты – ничто, народ – все! Лозунги родителей – учителей с большой буквы. Они не умели жить для себя, у них-то и семьи толком не получилось. Их семья – школа.
Папа выписывал журнал «Семья и школа» и очень возмущался постановкой буквы «и».
- Семья – школа! А лучше «Школа - это семья» - говорил он.
А дома в холодильнике болталась мышь на веревке. . .
. . . дочитать >>