Пришкольный лагерь был островком организованного веселья в море летней вольницы. И если игры на стадионе и «тихий час» в спортзале были обязательной программой, то кульминацией каждого погожего дня был поход на Сельповское озеро. На широкий, пологий пляж, где вместо песка, как на Тоболе, росла мелкая травка-муравка, а вода к середине июля прогревалась почти до состояния парного молока.
Вожатые, Ленка и Витька, правили этим процессом с серьёзностью капитанов дальнего плавания. На Тобол с такой оравой не рисковали — там и течение коварное, и глубина начиналась неожиданно, и дно могло преподнести сюрприз в виде коряги или осколка стекла. А озеро было как будто создано для детей: мелководный «лягушатник» у берега плавно переходил в глубину, дно ровное, без ям и обрывов.
— Слушаем сюда! — гремел голос Витьки, выстраивая нас в шеренгу на краю пляжа. — Купаемся по десяткам! Первая десятка — за мной в воду на пятнадцать минут. Остальные — загорать, но чтобы я вас видел! Кто без спроса в воду — весь остаток лагерной смены на берегу сидит! Понятно?
Мы дружно и не очень искренне мычали в ответ. Правила были жёсткие, но мы их понимали: пятьдесят сорванцов, за которыми нужно уследить – это вам не шутки. Пока одна группа плескалась, остальные валялись на полотенцах поджариваясь на солнышке, играя в «тихие игры».
Я обычно стремилась попасть в первую десятку. Выкупаться поскорее и потом, лёжа на горячем песке, наблюдать за остальными. Но сегодня я почему-то оттягивала момент. Моё имя не прозвучало в первом списке, и я с облегчением устроилась рядом с Наташкой и Риткой на нашем общем, застиранном покрывале.
Оксанка устроила для нас сеанс «массажа». Она щипала нам спины, приговаривая:
Рельсы-рельсы (чертит пальцем продольные линии вдоль спины)
Шпалы шпалы (чертит поперечные линии)
Ехал поезд запоздалый (проводит по спине ладонью)
Из последнего вагона как посыпется горох. (побарабанила пальцами)
Пришли куры — поклевали, поклевали. (потыкала пальцами)
Пришли гуси — пощипали, пощипали. (пощипала)
Пришел слон — потоптал, потоптал. (сильно подавила сжатым кулаком)
Проползла змея. (провела пальцем извилистую линию)
Пришел дворник — подмел, вымыл полы. (смела со спины невидимый мусор)
Пришел директор зоопарка, (двумя пальцами «идет» по спине)
Стал писать: (и Оксана стала «писать» на спине письмо)
«Дорогая жена и дочка, точка, точка
Я купил вам два носочка, точка, точка.
А носочки не простые, в них ниточки золотые»
Прочитал, не понравилось.
Порвал, порвал, порвал. (пощипала и пощекотала)
Стал опять писать: «Дорогая жена и дочка, точка. Я купил вам два платочка, точка.
А платочки не простые, в них ниточки золотые». Прочитал — понравилось.
Запечатал-запечатал-запечатал. И послал. (провести ладонью не только по спине, но и по ногам и голове) Письмо шло, шло, шло, И обратно пришло. Что такое? Печать забыл поставить. Какую печать: русскую, английскую или немецкую?
Мы отвечали. И если русская — Оксанка шлепала слабо, английская — средне, немецкая — больно. Мы только взвизгивали, но нам нравилось.
С озера уже несся радостный гомон. Первые счастливчики, войдя по пояс в воду, тут же начали традиционную водяную возню.
— Басы! — крикнул кто-то, и игра началась.
«Басы» — это наше, деревенское, упрощённое название для «водного поло» без всяких правил. Делились на две команды, воротами служили два воткнутых в песок у берега прутика. Мяч — старый, полуспущенный резиновый. Вода вмиг превращалась в кипящий котёл из воплей, смеха и летящих во все стороны брызг. Витька, исполняя роль судьи, стоял по колено в воде и орал: «По лицу не бить! Мяч, а не противника! Петька, я тебя вижу!»
— Смотри, Коля как заработался, — шепнула Наташка, подпирая голову рукой.
Я посмотрела. Коля был в команде Витьки. Он, обычно сдержанный, в игре преображался. Ловко уворачивался от летящего мяча, а когда бросал сам, делал это с какой-то недетской точностью и силой. Вода стекала с его волос, лицо было раскрасневшимся от азарта. Он смеялся, и это был не тихий смешок, а громкий, открытый радостный хохот, сливавшийся с общим гамом.
— Ничё так, не промах, — оценивающе сказала Рита. — Для городского.
У меня в груди ёкнуло. Да, «для городского» он был отличным игроком. И вообще, в последние дни он как-то очень органично вписался в нашу лагерную жизнь. Никакого уединения, никаких книжек на пляже. Просто один из нас.
— Десять минут первой десятке закончилась! — просигналила Ленка, сверяясь с часами. — Вторая, готовьтесь!
Потом начались нырялки. Кто дольше просидит под водой. Со стороны это выглядело забавно: несколько ребят, набрав воздуха, дружно скрываются под гладкой поверхностью, а на берегу все начинают считать: «И раз, и два, и три…» На пятой секунде кто-нибудь обязательно не выдерживал и выныривал, фыркая и отплевываясь. Победителем стал рыжий Антоха, продержавшийся чуть ли не до сорока. Он вылез, красный как рак, и победно тряс кулаком.
— Я аж до дна достал! Там песок холодный! — хвастался он.
— Врёшь, не достал! — кричали ему. — Глубина там два метра!
— Сам ври! Я камешек со дна взял!
И начинался спор, который разрешал Витька, отправляя хвастуна обратно в воду — уже одного и под присмотром.
Наконец, вротая смена, мокрая, довольная и слегка посиневшая, вывалилась на берег. Третья, в которую попали мы с девчонками, ринулась в воду. Первый контакт с водой всегда был шоком — даже тёплая, она казалась ледяной после раскалённого воздуха. Я зашла по колено и остановилась. Вода ласкала уставшие от жары ноги, но дальше идти не хотелось. Память услужливо подкидывала картинку: жёлтая толща, пузыри перед лицом, волосы, расплывающиеся как водоросли, и выдергивание из воды за косу.
— Олька, чего встала? Иди глубже! — окликнула меня Оксана, которая уже вовсю брызгалась с Наташкой.
— Я… я сначала привыкну, — соврала я, делая вид, что разглядываю камушки на дне.
Я купалась осторожно, только там, где было по грудь, и только спиной к берегу, чтобы видеть всё пространство перед собой. Никаких нырялок, никаких «басов». Я просто стояла, ощущая, как вода снимает с кожи тончайший слой пыли и усталости, и смотрела, как другие резвятся. Коля, уже выбравшийся на берег, сидел недалеко, выжимая воду из майки. Он посмотрел в мою сторону, и мне показалось, что его взгляд на секунду задержался на мне. Я быстро отвернулась, сделав вид, что мне очень интересно, как Рита пытается плыть по-собачьи.
Когда все накупались и разбрелась по берегу, настало время главного — время таинственных историй. Это был ритуал. Вожатые усаживали нас полукругом на песке, сами садились на корточки, и Витька, понизив голос, начинал.
— Ну что, знаете, почему наше озеро такое круглое, ровное, как блюдце?
Мы переглядывались. Все знали. Но слушали каждый раз, затаив дыхание.
— Потому что это — воронка. От метеорита. Лет так тысячу назад, а может, и больше, с неба упал огненный камень, вот такой, — Витька показывал руками размер здоровенной тыквы, — БА-БАХ! И выбил в земле такую идеальную яму. Вода натекла — вот и озеро. А тот камень — он до сих пор на дне лежит, в самой середине. Глубоко-глубоко.
Это была красивая, научно-фантастическая версия. Она нравилась всем. Но это была только присказка. Главное было впереди. Ленка, подхватывая нить, говорила уже шёпотом, заставляя нас невольно придвигаться ближе.
— А ещё… в самой глубине, прямо над тем камнем, живёт Он. Хозяин озера.
В полукруге кто-то вздрагивал. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки, не от холода.
— Кто? — шёпотом спросил самый младший, Вовка.
— Чудовище, — безжалостно выдохнула Ленка. — Древнее. Со времён метеорита. Оно там, в самой холодной воде, у самого дна спит. Или не спит. Кто его знает. Оно длинное, скользкое, с большими глазами, которые светятся в темноте. И щупальца у него, или лапы с когтями…
Она искусно сделала паузу, давая нашей детской фантазии дорисовать самого страшного зверя.
— И если кто-то заплывает на самую середину, туда, где глубоко-глубоко и холодно… Чудище чувствует. Просыпается. И… — Ленка сделала резкий хватательный жест рукой. — Раз! И утащит на дно. Буль-буль — и нет человека. Никто никогда не найдёт.
Тишина после этих слов стояла абсолютная. Даже чайки не кричали. Потом кто-нибудь обязательно спрашивал:
— А… а были случаи?
— Были, — мрачно кивал Витька. — Давно. Один рыбак на лодке посреди озера рыбачил. Исчез. Только лодку пустую нашли. А в прошлом году… — он бросал многозначительный взгляд на нас, — говорят, один пацан с нашего же лагеря, только постарше, решил наперекор всем на середину поплыть. Его еле откачали. Бормотал потом что-то про «холодные лапы» и «зелёные глаза». Его после этого из лагеря забрали. Больше не купается вообще.
Мы знали, что это, скорее всего, выдумка. Но знание это было шатким. Потому что озеро ДЕЙСТВИТЕЛЬНО было идеально круглым. И на середине ДЕЙСТВИТЕЛЬНО было темнее и, наверное, холоднее. И утонуть там ДЕЙСТВИТЕЛЬНО можно. А раз можно утонуть, то почему бы не быть и чудовищу? Логика детского страха была безупречна.
Я сидела, обхватив колени, и смотрела на тёмное пятно в самом центре озера. Туда, где отражение неба становилось каким-то густым, свинцовым. Моё собственное, невыдуманное приключение первого июня придавало легенде жуткую достоверность. Я ведь и правда тонула тут. И чувствовала, как что-то обвивается вокруг ноги. Тогда это были водоросли. А если в следующий раз… нет, лучше не думать.
«Вот почему я не люблю это озеро», — думала я. Оно было красивым, удобным, но в нём жил страх. И не абстрактный, а очень личный. В Тоболе было опасно по-другому: течение, воронки, крутой обрыв. Но это были опасности понятные страхи, почти бытовые. А здесь таилось нечто древнее, иррациональное, из сказки, ставшей правдой.
— Боишься? — тихо спросила Рита, сидевшая рядом.
Я кивнула, не отрывая взгляда от воды.
— Я тоже. Но Витька всё выдумывает. Чтобы мы далеко не заплывали.
— А если не выдумывает? — так же тихо ответила я.
Рита не нашлась что сказать. Мы сидели и молча смотрели, как ветерок рябит поверхность над самым центром озера. Легенда сделала своё дело. Сегодня никто, даже самые отчаянные пацаны, не рискнули бы поплыть к центру. Страх был нашим общим, объединяющим секретом и самой надёжной охраной.
***
Обратная дорога из озера в лагерь была уже не такой шумной. Легенда о чудовище, как мокрая одежда, облепила нас тихой, сосредоточенной задумчивостью. Даже самые озорные притихли, бросая на ходу взгляды через плечо на удаляющуюся гладь воды. Но едва мы переступили порог старого школьного здания, где пахло свежей краской и варёной картошкой из столовой, страх стал таять, уступая место новому, сладкому и щекочущему нервы ожиданию.
Вожатые ещё утром объявили: последний день лагеря — особенный. После сон-часа — прощальное чаепитие, а потом, в спортзале… дискотека. Слово звучало как магическое заклинание, выбивая из головы всяких подводных монстров.
«Тихий час» в этот день был настоящей пыткой. Мы с Наташкой, Ритой и Оксаной лежали на соседних матах в углу спортзала и, притворяясь спящими, вели яростный, едва слышный шепот под аккомпанемент храпа Витьки с другого конца зала.
— Девчонки, а что включать будут? — шептала Оксана, сверкая в полумгле глазами.
— «Ласковый май» точно, — авторитетно заявила Наташка. — У Ленки кассета есть, я видела.
— Ну «Ласковый май»… — буркнула Рита. — А медляки будут? А то, как в прошлый раз только «Чунга-чанга» и «Крылатые качели» крутили, танцевать невозможно.
— Будут, — уверенно сказала я, хотя не была уверена ни в чём. — Обязательно будут. Последний же день.
— А с кем ты будешь танцевать медляк, если будет? — с интересом спросила Наташка, глядя прямо на меня.
Я покраснела, к счастью, в полутьме это было не видно.
— Не знаю я. Может, и не буду.
— Ой, да ладно тебе! — фыркнула Оксана. — Ты же на Кольку пялишься, как он в баскетбол играет. Он, кстати, неплохо двигается.
Сердце у меня ёкнуло. Я действительно пялилась. Но чтобы так вслух…
— Я не пялюсь! И он… он, наверное, не будет танцевать. Он же городской.
— Городские как раз и танцуют, — возразила Рита, самая логичная. — У них в школах дискотеки каждую неделю. Он точно умеет.
Эта мысль — что он умеет, а я нет, — придала моему ожиданию новый оттенок паники. Я представляла себе дискотеку в городе: огромный зал, зеркальный шар, сложные движения. А у нас будет старый спортзал с облупленными стенами, колонки от магнитофона «Весна» и, если повезёт, мигающая гирлянда.
— А ты, Оль, не бойся, — ободряюще прошептала Наташка. — Если он пригласит, просто повторяй за ним. И не наступай на ноги.
«Если пригласит». Эти два слова стали ритмом, под который билось моё сердце всю долгую, мучительную вторую половину «тихого часа». «Если-при-гла-сит. Если-при-гла-сит».
Звонок будильника прозвучал неожиданно. Мы сорвались с матов и, стараясь не показывать излишней торопливости (ведь мы почти взрослые, нам не к лицу суетиться), направились в столовую.
И там нас ждал праздник. На длинных столах, застеленных клеёнкой в синий горошек, стояли не обычные алюминиевые миски с кашей, а целое пиршество. Тарелки с горками песочного печенья, подносы с маленькими, румяными булочками, в которых угадывался сладкий мак. И главное — в больших эмалированных чайниках с отбитыми носиками дымился крепкий чай. Это был не компот, а взрослый напиток. Мы рассаживались с важным видом, чувствуя себя участниками торжественного приёма.
Чай был горячим и сладким. Мы отламывали хрустящее печенье, макали его в чашки и обсуждали последние сплетни уже шепотом, но без оглядки на вожатых, которые сегодня были не надзирателями, а такими же гостями праздника. Ленка даже накрасила губы розовой помадой. Атмосфера была тёплой, почти домашней, и от этого щемило где-то внутри: потому что завтра этого уже не будет. Завтра лагерь закончится.
Но мысли о завтрашнем дне были тут же сметены, когда Витька, откашлявшись, громко объявил:
— Ну что, насытились? Тогда всем в спортзал! Музыка уже заждалась!
Спортзал преобразился. Кто-то из старшеклассников, помогавших вожатым, действительно развесил по баскетбольным кольцам старенькую гирлянду из разноцветных лампочек. Она мигала не в такт музыке, но создавала самое главное — ощущение праздника. В углу, на стуле, стоял магнитофон «Весна», а рядом с ним — стопка кассет в пластиковых футлярах. Ленка возилась у аппарата, перематывая плёнку карандашом.
Первые аккорды прозвучали, как старт. Это была «Трава у дома» «Землян». Знакомая, бодрая, не страшная. Ребята сначала сбились в кучку у стен, не решаясь выйти в центр зала. Но Витька, отбросив всю свою вожатскую важность, первым рванул на «танцпол» и начал отплясывать что-то невообразимое, размахивая руками, как мельница. Это сработало. Сначала к нему присоединились самые смелые пацаны, потом девчонки, и вот уже весь зал пустился в пляс под звонкие, космические звуки.
Я танцевала с Наташкой и Оксаной. Мы просто прыгали на месте, трясли головой в такт и кричали знакомые слова: «И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева…» Страх и скованность улетучились. Это было просто весело. Потом заиграла «Дельтаплан» — мечтательная, летящая. Мы взялись за руки и кружились, как в хороводе, пока не закружилась голова.
Я всё время, краем глаза, искала в толпе Колю. Он стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел на танцующих. Не с усмешкой, а просто наблюдал. На нём была чистая серая футболка и тёмные шорты. Он не пытался влиться в общую плясовую вакханалию, но и не выглядел белой вороной. Он был собой. И от этого мне хотелось, чтобы он посмотрел на меня. Но я боялась поймать его взгляд.
И вот, после пары быстрых песен, Ленка сменила кассету. Первые, томные, чувственные аккорды «Зеленоглазого такси» поплыли по залу. Медляк.
Музыка будто меняла воздух. Он становился гуще, теплее. Быстрый топот ног сменился нерешительным шарканьем. Пары начали складываться. Мальчишки, краснея до корней волос, подходили к девчонкам и бормотали что-то невнятное. Кто-то отказывался, кто-то, опустив глаза, кивал.
Моё сердце заколотилось, и я боялась, что его стук будет слышно. Я стояла, прижавшись спиной к шведской стенке, и смотрела на Колю. «Подойди, подойди, подойди», — молилась я про себя. Он оторвался от косяка, сделал шаг вперёд… и замер. Его взгляд скользнул по мне, но он снова посмотрел на танцующих, потом на свои кеды. Он что-то обдумывал. Боролся с собой. И снова отступил к стене, засунув руки в карманы, и стал наблюдать с тем же отстранённым, но уже слегка грустным выражением лица.
Во мне что-то оборвалось. Разочарование, горькое и острое, подкатило к горлу. Значит, не пригласит. Я для него всё ещё дикарка из глухой деревни, с которой не танцуют медляки.
— Оль, потанцуем?
Рядом со мной возник Ванька, которого мы прозвали «Арбузик», наш одноклассник. Добродушный, веснушчатый, он смотрел на меня вопросительно и с надеждой. Он был последним, с кем я хотела танцевать. Но стоять одной у стенки, когда Коля видит, как тебя никто не приглашает, было ещё унизительнее.
— Ладно, — кивнула я, едва слышно.
Мы вышли к танцующим парам. Ванька положил мне на плечи свои пухлые руки. Я неуверенно приложила свои к его плечам. Мы задвигались, стараясь попасть в ритм, держась на расстоянии вытянутых рук. Я смотрела куда-то мимо его уха, чувствуя, как горит лицо. Я танцевала с «Арбузиком» - это был полный провал. Я видела, как Наташка кружится с Серёгой, как Оксана, закрыв глаза, качала головой в такт музыке с Артёмом. А я — с Ванькой. И Коля всё это видел.
Песня тянулась мучительно долго. Наконец, последний аккорд отзвучал. Я чуть ли не оттолкнула Ваньку, пробормотав «спасибо», и снова отступила к своему спасительному углу. Мне хотелось плакать от досады и глупой, детской обиды на весь мир.
Музыка снова сменилась на быструю, началась «На два дня», но я уже не хотела танцевать. Я просто стояла, чувствуя себя абсолютно несчастной. И тут кто-то тронул меня за локоть. Я обернулась.
Коля. Он стоял рядом. Не улыбался. Его лицо было серьёзным.
— Спасибо, — тихо, но чётко сказал он.
Я смотрела на него, не понимая.
— За что?
— За то, что не отказала Ване. Ему, наверное, было неловко стоять одному.
Это было так неожиданно, что у меня в голове на секунду опустело.
— А… а ты что же сам не танцевал? — вырвалось у меня, и я тут же укусила себя за язык за эту дерзость.
Коля покраснел. Не так, как я — малиновым заревом, а лишь слегка, у самых скул.
— Стесняюсь, — честно признался он. Потом, помедлив секунду, добавил: — Ты хорошо двигаешься. Видно, что с ритмом.
И он растворился в толпе, уходящей к выходу на перерыв, будто и не было этих нескольких секунд и этих простых слов.
Я осталась стоять на том же месте. Звуки дискотеки — смех, музыка, топот — доносились будто из-за толстого стекла. Внутри всё перевернулось. Разочарование испарилось, уступив место какому-то странному, тёплому и щемящему чувству. Он не пригласил меня, но он заметил. Он видел, с кем я танцую, и ему было важно, что я не обидела другого. И он сказал комплимент.
«Ты хорошо двигаешься. Видно, что с ритмом».
Эти слова зазвучали во мне громче, чем любая песня из магнитофона. Они были важнее любого приглашения на танец. И они были обо мне. Не о той, которая пыталась быть принцессой на конкурсе и опозорилась, а о той, которая просто танцевала, пусть и с Ванькой. И он это увидел.
Я медленно пошла к выходу, на улицу. В груди не было больше тяжести. Была лёгкая, почти невесомая радость. Дискотека кончилась, лагерь заканчивался. Но было сказано одно-единственное, честное слово. И этого оказалось достаточно, чтобы самый последний день летнего лагеря стал не концом чего-то, а началом какой-то новой, ещё не понятной истории.
Продолжение следует...
Меня зовут Ольга Усачева - это 8 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь