— Ладно, подруга, — сказала Света. — Ты походи к психологу. Или лучше — к психиатру. А Вадик… Вадик ко мне переезжает.
Лена вздрогнула.
— Что?
— У меня дом в пригороде. Свой. Недавно купила. Там точно мужская рука нужна. Забор починить. Крыльцо. Да и участок — ландшафтный дизайн начну.
Я — дизайнер. Он — строитель. Откроем фирму: "Дом для двоих». Как тебе?
— А ты… Ты останешься с Димкой, если он, конечно, на тебе женится. Но Вадик больше не твой.
С этими словами Светка напялила пальто и вышла из кафешки. Дождь за окном не прекращался. Лена осталась одна. С пустой рюмкой. С пепельницей, полной окурков. С телефоном, где горел экран с сообщением от любовника: "привет, скучаю…»
Лена посмотрела на телефон и импульсивно нажала на кнопку блокировки. Потом медленно поднялась со стула, подошла к окну и долго смотрела на своё отражение - на женщину с размазанной тушью на глазах. Это было какое-то чужое лицо, не её. И впервые за долгое время… она заплакала. Не от злости.
Не от обиды. А от одиночества.
Предыдущая серия тут:
Все главы рассказа тут:
В тот же вечер Вадим, с опущенной головой и виноватым выражением лица, молча собирал свои вещи в квартире, где жил с женой Леной. Всё происходило тихо, но напряжённо — как будто каждый предмет, который он складывал в сумку, отнимал кусочек их совместной жизни.
Наконец, перед тем как выйти, он тихо, но чётко произнёс:
— Прости меня, Лен, но ты реально невыносима.
Слова повисли в воздухе. Лена, будто очнувшись, вдруг вспомнила о самом главном — о детях.
— А дети? Ты о детях подумал? — вырвалось у неё, хотя сама она до этого момента словно забыла, что у них есть двое сыновей.
— Подумал, — коротко ответил Вадик.
— Мальчишки могут переехать со мной. Светка не против. У неё своих нет, зато у нас там — природа, свежий воздух, поселковая школа рядом, в общем, всё как надо.
Лена вспыхнула.
— Дети останутся со мной. Никто их тебе не отдаст. И квартира тоже!
Лена закричала, но в этом крике уже не было силы — только испуг, обида и паника.
— Как скажешь, — сухо бросил Вадик, закрыл замок дорожной сумки и пожал плечами, будто всё, что между ними было, уже давно перевалило за грань споров.
Пауза. Он посмотрел на неё — не враждебно, а как-то странно, с лёгкой грустью и почти с облегчением.
— Ну… давай, что ли… пока? — неуверенно сказал он.
— Теперь у тебя начнётся новая жизнь. Я тебя не буду тормозить, не буду раздражать своей неуверенностью. Будь счастлива со своим директором.
— Ага… — только и смогла промямлить Лена, кутаясь в старый домашний халат, будто пытаясь спрятаться от холода, который шёл не с улицы, а изнутри.
Она даже вышла за ним на лестничную площадку, забыв про куртку. Осень стояла дождливая, ветреная — листья мокрые, тротуары блестят, воздух пропитан запахом прелой листвы.
— Ну, я пацанам сказал, — Вадик остановился, обернулся. — Пусть в любое время звонят. Я за ними приеду — на выходные, на праздники… Ты же не будешь против?
— Буду против — выпалила Лена.
Но в следующее мгновение, сама не понимая зачем, попыталась улыбнуться. Даже как-то игриво прищурилась, словно возвращаясь к тем временам, когда они ещё шутили, флиртовали, целовались на кухне. Только теперь это выглядело жалко — как попытка остановить то, что уже давно ушло.
— Ну… как знаешь, — вздохнул Вадик. — Пошёл я, в общем.
Старенький «Форд», покрытый грязью и каплями дождя, медленно тронулся с места. Фары подсвечивали густой туман, а потом машина исчезла за поворотом.
Лена стояла, не шевелясь. Дождь мочил волосы, халат, босые ноги. Глаза были мокрыми — и никто не мог сказать, от дождя ли это, или от слёз, которые она, наверное, сама не замечала.
Всё. Он ушёл. Навсегда.
А она осталась — в пустой квартире, в пустой осени, в пустоте, которую уже ничем не заполнить.
***
Дождь не унимался уже третий день. Капли стучали по подоконнику, как будто отсчитывали последние секунды чего-то, что когда-то было живым — их браку.
Лена сидела за круглым столиком в маленьком уютном кафе на окраине города — не шикарном, но с приглушённым светом, старинными часами над барной стойкой и запахом корицы в воздухе.
Перед ней лежал последний документ — бумага о расторжении брака. Она взяла ручку, сделала паузу, посмотрела на Вадика. Он сидел напротив, опустив глаза, сгорбившись, будто винился не перед судьбой, а перед каждым словом, которое когда-либо сказал ей в гневе. Его пальцы судорожно сжимали ручки кресла, как будто он боялся, что встанет и убежит — или, наоборот, бросится к ней, чтобы всё отменить.
Юрист — строгая женщина лет пятидесяти, в тёмно-сером костюме, с короткой стрижкой и холодным, но не злым взглядом — аккуратно сложила документы в папку.
— Поздравляю, — сказала она, протягивая руку не Вадику, а Лене. — Теперь вы свободны.
Голос её звучал сухо, но в нём была странная нотка торжества, будто она вручала диплом или медаль. Как будто «свобода» — это награда за выдержку, за терпение, за то, что они наконец-то дошли до этого момента, не убив друг друга по дороге.
Лена машинально пожала руку. Рука юриста была твёрдой, сухой. Свобода. Слово повисло в воздухе.
Она медленно повернулась к Вадику.
— Что будешь делать со своей четвертью нашей квартиры? — спросила она, и голос её дрогнул. Не от злобы. Не от упрёка. Просто — впервые за долгое время она почувствовала, что он всё ещё связан с её жизнью. Даже формально. Даже на бумаге.
Вадик поднял глаза. На лице мелькнула тень усмешки — грустной, уставшей.
— А что делать? Гангстеров, что ли, подселять к тебе? — Он покачал головой. — Ничего пока не буду. Дети вырастут — им подарю. Пусть решают, что с ней делать.
Тишина.
Лена резко встала. Стул скрипнул по полу. Она почему-то выдавила из себя улыбку — искусственную, лёгкую, почти весёлую.
— Ну вот, — сказала она, громко, будто для всех в кафе, — всё кончено
— Да, кончено… — Вадик тоже поспешно поднялся, будто боялся задержать её, будто его присутствие уже было нарушением нового порядка. Он сунул руки в карманы, кивнул.
— Ну… ты звони, если что… помочь надо. С документами, с бытом… с чем угодно.
— Какой же ты всё же… — начала Лена, глядя на него.
Она хотела сказать «заботливый». Хотела сказать «хороший». Хотела даже сказать «я всё ещё…», но не смогла.
— Тряпка? — перебил он, будто ожидая этого слова.
— Да, тряпка… — ответила она.
Но в этом «тряпка» уже не было оскорбления. Было — усталое признание. Признание того, что он не стал грубить, не стал требовать, не стал мстить. Что он ушёл — и оставил ей не только квартиру, но и право быть первой, кто скажет: «Всё кончено».
****
Первые дни после развода Лена восприняла как праздник. Наконец-то она была свободна. Свободна от упрёков, от молчаливых взглядов Вадика, от ощущения, что живёт не своей жизнью.
Лена жила так, будто она осталась одна в квартире - без детей.
Она включала музыку на полную — так, что стены дрожали, а соседи звонили в дверь с жалобами.
Она оставляла грязные чашки на тумбочке, на подоконнике, даже в ванной. Смеялась, когда мусорное ведро переполнялось и пакет вываливался на пол. Ведь раньше именно Вадик выносил мусор.
Пусть. Это была её свобода. Она танцевала босиком по кухне в шесть утра, жарила яичницу, забыв включить газ, и не замечала, как сковорода чадит.
Свобода пахла подгоревшим маслом, забытым стиральным порошком, который так и остался в машинке, и вином, которое она пила прямо из бутылки, лёжа на диване с книгой, которую не читала.
Она чувствовала себя молодой. Лёгкой. Как будто сбросила с плеч тяжёлый рюкзак, полный чужих ожиданий.
Но через несколько недель тишина в квартире стала другой. Не лёгкой, а глухой.
Лена, пытаясь забыть о пребывании мужа, забыла и про своих двух сыновей, которые остались жить с ней и всё это время были предоставлены самим себе.
Однажды вечером дверь детской комнаты тихо скрипнула. Лена лежала в постели, смотрела сериал, но не видела экрана.
— Мам, — голос младшего, Костика, дрожал. Он стоял на пороге, сжимая плюшевого зайца за уши. — Папа не дочитал нам вот эту книжку перед сном…
Следом появился Алёша, старший, с телефоном в руках.
— Мам, можно я папе позвоню? Он сказал, чтобы мы звонили, если что-то надо. Он дочитает сказку… и ещё он умеет делать динозавров из носков
Лена резко села.
— Не надо никому звонить — вырвала у Костика книгу. — Я сама вам дочитаю.
Она начала читать — сухо, механически, как в школе на уроке.
— Не надо, мам, — тихо сказал Алёша. — У тебя плохо получается. Папа рассказывал лучше.
Лена замерла.
— Что значит — рассказывал?
— Он брал книгу, — объяснил Костик, — но читал не по тексту. Он сам придумывал про космических пиратов, про лесного короля, про дракона, который боится темноты…
— И папа всегда знал, что делать, когда мы плачем, — добавил Алёша. — А ты… ты даже не слышишь, когда нам плохо...
Лена почувствовала, как что-то холодное проникает в грудь.
— Мама, — Костик опустил глаза. — Можно мы будем жить у папы?
— Как это? — вырвалось у неё. — А папа в курсе? Он вас не возьмёт. У него новая женщина, новая семья — вы там чужие!
— Возьмёт, мам, — твёрдо сказал Алёша. — Мы с ним уже договорились. Тётя Света не против. У них большой дом, папа сказал, что у каждого из нас будет своя комната…
— Погодите — Лена вскочила. — Он вас покупает! Хочет меня достать! Мстит! Вы ему не нужны — он просто хочет, чтобы я страдала!
— Нет, мам, — Костик покачал головой. — Он никому не мстит. Это мы сами попросились. Мы… мы раньше всё время были с папой. Пока ты на работе. Мы тебя почти не знаем. Мы знаем, что ты — мама Лена, что ты нас родила… а больше — ничего.
Алёша виновато опустил голову:
— Ну пожалуйста, мам… отпусти нас. Или мы сбежим.
— Костик… — Лена схватила младшего за руку, слёзы хлынули сами. — Ты-то? Ты тоже хочешь к папе?
— И я, мам… — прошептал он. — Я тоже очень хочу. Но мы будем тебя навещать. Обещаем.
Последние слова ударили в воображении Лены очень сильно, будто она уже не нужна была своим детям, что они ей как бы тяготились.
— Нет — закричала она. — Он вас купил Ну скажите, что он вам обещал? Каждому по комнате? Планшеты? Квадроцикл?
— Ничего он не обещал, — тихо ответил Алёша. — Просто… он есть.
Лена сдалась.
— Ладно — выкрикнула она. — Вот увидите — через неделю сами попроситесь обратно!
И уже ночью, с дрожащими руками, она стала собирать их вещи. Рюкзаки, пижамы, игрушки, книги — всё, что напоминало, что они когда-то были её.
— Приезжай, забирай своих отпрысков — крикнула она в трубку сонному Вадику.
Он приехал в три часа ночи. Молча вынес сумки. Обнял каждого сына. Посмотрел на Лену — не с торжеством, а с жалостью.
— Спасибо, — только и сказал он.
Но ни через неделю, ни через две, ни через месяц дети к Лене не вернулись.
Они звонили. По видеосвязи. Но это были короткие, натянутые разговоры. Алёша улыбался в камеру, Костик показывал поделку. А за их спинами — уютный дом, свет в окнах, запах еды, детский смех.
Светлана оказалась не просто «новой женой». Она была мудрой. Поняла главное: чтобы войти в сердце мужчины с детьми — нужно сначала войти в сердца детей.
Она не стала играть в «маму». Она стала другом. Играла с ними в настолки, училась плести из резиночек, водила в лес, смеялась над их шутками. Уделяла внимания больше, чем Лена за все годы.
А Лена осталась одна со своей долгожданной свободой, с кофе, который остывал в чашке, с тишиной, которая оказалась гнетущей.
***
Работа, которая раньше была для Лены смыслом, драйвом, воздухом — той самой сферой, где она чувствовала себя сильной, нужной, незаменимой — теперь давила на неё, как свинцовая гиря на шею.
Офис, где когда-то звучал её уверенный голос, где коллеги брали с неё пример, где начальство кивало с уважением — стал чужим. Стенами, которые сжимались. Людьми, чьи голоса превращались в далёкий гул.
Она сидела за своим столом, уставившись в монитор. Экран был открыт на документе, который она начала ещё утром. Но строки не складывались в мысли. Слова плыли. Курсор мигал, как будто издевался: ну что, Лена? Где твой отчёт? Где та, которая раньше делала всё за ночь?
Два часа. Два часа Дима, её шеф и бывший любовник, ждал. Сначала стучал по клавиатуре, потом встал, прошёлся по кабинету, посмотрел на неё. Потом — хлопнул кулаком по столу.
— Лена — рявкнул он. — Я уже два часа жду твой отчёт. Ты вообще в себе?
Она медленно подняла глаза. Взгляд — пустой, но в нём вспыхнула искра отчаяния.
— Дим, я устала, — прошептала она. — Может… может, встретимся у тебя? Мне надо о многом тебе рассказать. О Вадике, о детях… о нас…
Она смотрела на него — не как подчинённая на начальника, а как женщина на мужчину, с которым делила не только постель, но и тайны, слёзы, шепот по ночам.
Дима не дрогнул.
— Раз устала — можешь увольняться, — холодно сказал он.
— Мне тут уставший персонал не нужен. И по поводу твоего развода я в курсе. Только меня сюда не приплетай. Ты же знаешь — мы не можем быть вместе. У меня семья.
— Ты грозишь мне увольнением? — в голосе Лены вдруг прозвучала злость.
— А не боишься, что твоя супруга узнает, с кем ты проводил те ночи в «Ривьере»? С кем пил шампанское в номере после конференции? С кем спал, когда говорил, что задержался на совещании?
Она попыталась улыбнуться. Шантаж. Последнее оружие.
Дима не моргнул.
— Только попробуй, Лена, — прошипел он, подходя ближе. — Только озвучь хоть слово — и я превращу твою жизнь в ад. А то и вовсе не дадут дожить до суда.
Он сжал её запястье — до боли, до покраснения.
— Даю тебе последний шанс, — прошептал он прямо в ухо. — Напиши заявление по собственному. Уйдёшь красиво. И молчишь. Как рыба. Навсегда.
Лена посмотрела на него — и впервые увидела не любовника, не шефа, а чужого, жестокого человека, для которого она была всего лишь эпизодом.
Она не знала, что у Димы таких «эпизодов» было несколько. Что она — не первая, кто пытался выйти из тени. Что другие уже пробовали шантажировать — и потом внезапно исчезали с рынка труда. Или с города.
Через три дня заявление лежало на его столе.
«По собственному желанию».
Подпись — дрожащая.
Дима даже не посмотрел на неё, когда она сносила коробку с личными вещами.
А Лена вышла из офиса в последний раз — без цветов, без прощаний, без аплодисментов. Без будущего.
Работа, к которой она шла двадцать лет. Должность, за которую боролась, жертвовала семьёй, детьми, сном. Всё — в прах.
И тогда в её дом пришёл алкоголь.
Сначала — бокал вина вечером. Потом — полбутылки. Потом — водка на завтрак, чтобы заглушить голоса в голове: «Мам, можно мы будем жить у папы?», «Ты нас почти не знаешь», «Ты вообще в себе?»
Она пила, чтобы не слышать тишину.
Пила, чтобы не видеть пустые детские комнаты.
Пила, чтобы забыть, что когда-то была кем-то.
А утром — с похмелья — смотрела в зеркало и не узнавала себя.
Глаза — красные. Лицо — осунувшееся.
И в этом отражении она видела не женщину, а призрак — призрак той Лены, которая думала, что свобода — это когда ты одна.
А оказалось — свобода, в которой нет никого, кто тебя помнит, — это не свобода. Это — наказание.
