Люда спит сладко, и никакое солнце не в силах поднять ее, даже если вся комната залита солнечным светом. Волосы у Люды растрепались, покрывало сползло (летом жарко, ни к чему одеяло, укрылась, чем полегче).
Так бы и спала, но ворчливый голос бабушки Матрены любого поднимет. – Вставай, внуча, неча валяться, в огород пора… ну вставай же, да глянь, чего там в палисаднике - всё вытоптано.
Услышав про палисадник, Люда открыла глаза, приподняла голову, стараясь увидеть, что там за прикрытой дверью крохотной спаленки.
- Да спит Митя, спит, пущай дитё выспится, ему положено.
Мите всего полтора года, маленький белобрысый мальчонка, сын Люды. И как говорит бабушка, не знамо от кого родила. А если бы она знала, то «прибила бы» за то, что девку испортил. Бабушка у Люды дореволюционная, старорежимная, говорили родственники, но справедливая.
Только Людмиле от этой справедливости не легче, ей от матери не так достаётся, как от бабушки.
Люда села на кровати, сразу убрала волосы, чтобы не мешали. – Ну чего так рано?
- Какое рано? Солнце-то где, полоть пора.
- Да выполю я всё, дали бы лучше поспать (она иногда называла бабушку на «вы», это если что-то ей не нравилось.
- Умывайся, да в палисадник загляни, там у твоего окошка все утоптано, табун что ли пробегал…
- Какой табун? Ну что вы придумываете? – Люда начинает злиться, и Матрена всё это видит, и еще больше «задевает» внучку. – Ну ежели не табун, то какой-то мерин потоптался… а? Люська? К тебе кто-то рвался… гляди, так и второй раз принесешь в подоле.
- Бабуля, хватит! Не было никого, как легла вчера, вот нынче утром ты меня подняла.
- А ну иди сюды! – Матрена взяла за руку Людмилу, и как ребенка, повела в палисадник, где среди кустов сирени и цветов, был вытоптан пятачок в аккурат у окошка Людмилы.
- А это чего? – она указала старческой рукой на вытоптанную траву. – Говорю, ходют тут, ходют тут всякие…
- Ну кто ходит? Ну кто всякие? Это мы вчера с Митей семечки тут щелкали…
- Так это Митька, еще и двух лет от роду нету, так гарцевал туточки?! Ты уж ври, внуча, да не завирайся.
- Мам, ну чего ты там? – Зоя окликнула Матрёну, услышав ее ворчание. – Ну чего с утра прицепилась?
Матрёна присела на завалинку и положила натруженные руки на колени. – И ты туда же, ну спасибо, доча, потакаешь Людке.
- Мам, шли бы вы к себе, чего с утра завелись? Мы вчера с Людой спать легли поздно, устали, а тут ты с утра ворчишь…
- Ну раз не угодна вам, пущай так и будет, пущай ходют тут всякие…
- Никого не было, - сказала Зоя, понимая, о чем речь.
- А я говорю: было! – Стояла на своем Матрена.
Люда уже молчала, не желая спорить. Да и нелегко спорить, когда считаешься матерью-одиночкой, да еще в деревне. Митя у нее родился без отца, растет без отца. Спасибо матери, помогла, поддержала морально. А вот бабушка… Матрена хоть и любит внучку Люду и правнука Митю, но никак не может смириться, что девка на выданье так оплошала, не уберегла себя, родила без мужа. Упрекать она давно перестала, но теперь следит за каждым шагом Людмилы, присматривая, как бы чего не вышло. И самое главное, сколько бы не допытывалась Зоя, от кого ребёнок, так и не узнала. А потом решили, что, наверняка, из райцентра кто-то, видно настойчивый и наглый кавалер обманул Люду, она ведь молодая, жизни не знает, верит всем, ну вот так и получилось.
И вот вновь вытоптанный палисадник, Матрена еще месяц назад заметила, что-то неладное. Как-то ночью даже проследить хотела, два часа на крылечке просидела, но так ничего и не услышала, сама чуть не уснула. И осталось ей потом только утром проверять и приводить в доказательство, сколько цветочков сломано и затоптано.
Правда всего один цветок сломали, да трава примялась, но ведь как раз у окошка Людмилы, значит кто-то приходил, вот и осталось ей теперь каждый раз повторять: «Ходют тут всякие… так и до греха недалеко».
Наконец, отправив бабушку домой, Зоя и Люда вышли после завтрака в огород. Митя к тому времени проснулся, и его тоже взяли с сбой, выделив место под деревом в тенечке. – Играй тут, мы рядышком будем, - Зоя поцеловала внука и оставила его в поле зрения.
Матрена жила рядом, буквально невысокий забор отделял усадьбу Зои от территории матери. Но Матрена считала своим долгом заглядывать почаще, чтобы прочитать наказы, научить уму-разуму.
- Люся, так может правда кто-то траву в палисаднике мнет… - намекнула Зоя, подумав, что может и не только траву «мнет», - не почудилось же ей (она имела ввиду Матрену).
- Мы сколь раз за день туда заходим, Митя там часто играет, вот и примялась.
- Ну так-то оно так, а вдруг… Люсь, может у тебя есть кто, да таишься…
- Вон у меня Митька есть! – Люда ответила уже раздраженно, ей вообще хотелось прекратить этот разговор, и так хватило осуждений.
- Ну ладно, нет так нет. – Зоя распрямилась. – А вообще, надо как-то начинать новую жизнь, семейную, и с детьми замуж выходят.
Люда дернула плечиком, дав понять, что этот разговор ей в тягость.
- Чего плечи-то оголила, сгореть хочешь? Нашла чего надеть – сарафан… подставила солнцу своё белое тело..
- Да какое солнце? Утро еще, не жарко.
- Так и не заметишь, как облезешь, или накинь рубаху что ли, а то будешь потом сметаной мазаться.
Люда оторвалась от грядки и послушалась мать, скорей всего, лишь бы та не досаждала.
Так прошла неделя. Матрена каждое утро проверяла палисадник, тщательно оглядывая, не притоптали случаем траву, не сломали ветки или цветы. Нет, все было в порядке, никаких следов не обнаружено. «Спугнула кого-то, - с сожалением подумала Матрена, оглядывая палисадник, а потом пыталась понять, есть ли следы у ворот. Даже пса Кирьку допытывала, выговаривая ему: – Воть ведь, ходют тут, а ты и не тявкнешь, и за что тебя кормят, за что держат лодыря.
Пес не понимал упреков, весело вилял хвостом, позвякивая цепью.
- Отпустить надо Кирьку-то на ночь, - сказала как-то Матрена, - пущай побегает.
Зоя удивилась и даже возмутилась. - Днем отпускаем, бегает вволю, кур гоняет. А ночью зачем? – Чтобы на каждый шорох у ворот лаял, да спать не давал? Нет уж, на ночь не отпускаю.
- Так ведь ходют тут всякие…
- Мам, ну кто ходит? Отстаньте вы уже от Люськи, она испила свою горькую чашу, одна с дитем теперь.
- Так вот я и говорю, ходили раньше-то, вот и принесла…
- Нет у нее никого, а кабы был кто, так я бы рада была.
Матрена с упреком посмотрела на дочь: - Вот ежели бы не через окошко, а через дверь, уважительно, то тогда милости просим. А то траву мять в палисаднике негоже.
Зоя промолчала, в душе она была согласна с Матреной. Люда как раз в летней времянке была, слышала разговор, прижав руки к груди замерла и чуть не расплакалась.
Теплая летняя ночь. Только стрекот стоит от кузнечиков. Безветренно и тихо. Люда вылезла в окошко, прежде убедившись, что мать и Митя спят, видят десятый сон, потому как поздно. Оказавшись в палисаднике, встала на завалинку у самого штакетника и попыталась перелезть через него. Сильные руки схватили ее, помогли перебраться и она оказалась в жарких объятиях.
- Ой, Леша, пойдем скорее за огород, там не видно.
- Да кого бояться, все спят.
- Мои не все, чуть не попались мы, - зашептала Люда, и они пошли вдоль забора, чтобы скрыться из поля зрения, хоть и были под покровом ночи.
Там, за огородом, начинается поле, там уж точно никого нет. И даже если вздумается Матрене караулить, то вряд ли она сюда проберется.
- Ну как вы тут? – спросил он, целуя девушку. Она и правда была как девчонка, несмотря на то, что сына родила. Свои темные волосы оставила не скрепленными, они свободно падали на плечи, и парень гладил волосы, лицо, потом коснулся губами, потом горячо обнял. – Соскучился я, - сказал он с печалью в голосе, - может переедешь ко мне, хватит нам таиться… ну да, комнату обещают, но позже… а хочешь, я времянку сниму, я ведь на очереди стою… Люда, ну можно ведь что-то решить.
Она обняла его, вздохнула. – Конечно можно, я бы хоть сейчас поехала с тобой, но Митю не хочу оставлять, и так мне хватило пересудов.
- Сына с собой заберем, наш ведь сын, а получается, он и не знает меня… Люда, надо что-то делать, срочно зарегистрироваться и записать Митю на меня, а не так как сейчас…
- Давай еще потерпим немного, до осени, огород уберем, и я уеду.
- Так вот осенью и общежитие сдают как раз, вроде успевают, и комнату дадут, это уже точно, отдельную комнату… вместе будем жить. – Он пытался разглядеть в темноте ее лицо. – А что палисадник… почему увела меня, испугалась чего-то…
- Да бабуля, как партизанка, весь палисадник изучила, все следы посчитала, подозревает чего-то…
- Да откуда? Мои молчат, даже в голову им ничего не приходит, без подозрений.
- Вряд ли она твоим родителям скажет, это она нас с мамкой учит, думает, есть у меня кто-то… а мне обидно, что она так думает, будто я с кем-то спуталась. А как я могу с кем-то, если тебя всегда любила, люблю и буду любить.
- Люда, ну вот прямо сердце ноет, давай откроемся, давай признаемся, я ведь не боюсь, даже если из дома выгонят, - он вдруг тихо засмеялся, - хотя и так дома не живу, как из армии приехал, так в город сразу.
- Ладно, я подумаю, как лучше сделать. Ну его этот огород, справятся без меня, а нам надо с тобой одной семьей жить, а родители... да пусть как хотят.
- Вот так и надо! Ну что, когда скажем?
- Погоди, давай в следующий раз…ты когда приедешь?
- Как всегда, через неделю, в следующий выходной.
- Ну вот к тому времени и решусь.
- Возьми деньги, купи себе и Мите что-нибудь, - он сунул ей в руку деньги от несколько купюр.
Они расстались под утро. И Люда также тихо пробралась в комнату через окошко, стараясь не сломать ни одного цветка, а то ведь бабуля все пересчитает.
Казалось бы, признаться, что она встречается с отцом своего ребенка – проще простого. Но это на первый взгляд. Отношения между родителями Людмилы и Алексея с самой молодости очень сложные. Друзьями они не были, а со временем вообще стали врагами.
Началось все из-за участка, точнее сказать из-за одного заброшенного огорода, там небольшая усадьба престарелой бабушки была. Так вот эта бабуля давно померла, родни у нее не было. Но выяснилось, что она дальняя родственница матери Алексея, ну очень дальняя. Но родители Людмилы были ближе к этой усадьбе, и по-соседски старались помогать пожилой женщине. Ну а та вроде сказала, огород им под картошку отдаст.
У них у самих земли достаточно, но поскольку отдают (правда, на словах только), почему бы не принять.
Как только соседка померла, хотели родители Люды огород занять, да тут наследники объявились – родители Алексея. Сами они, Люда и Алексей, еще маленькими были, в младших классах учились, и весь этот спор земельный толком не помнят. Но то, что взрослые расстались врагами, это потом уже уяснили.
Усадьба досталась родителям Алексея. Но радости она не принесла, так и зарос огород, видно, руки не доходили до него.
Зоя и Петр (покойный отец Люды) тоже обошлись, им своего хватило, но было обидно, что несправедливо так случилось.
В общем, разругались они надолго. И вот уже больше десяти лет прошло, а не здороваются они. И детям своим внушали, чтобы не якшались.
Ну а Алексей и Люда еще до его армии полюбили друг друга. Сказать побоялись, просто переписывались. Только письма Алексей не в свою деревню, а в районный центр отправлял до востребования, а Люда, когда приезжала, забирала их, и потом, чтобы не огорчать родителей, отвечала парню.
И Митю она родила от Алексея. Вот как ушел он в армию, так и родила через восемь с половиной месяцев (как раз за две недели до уго ухода любовь у них случилась). Зная вражду родителей, побоялась сказать, ведь даже отец не простил их, а он умер еще три года назад. И Зоя помнит эту тяжбу, и особенно на дух не переносит Тамару – мать Алексея. «Не помогали бабке, а потом явились, объявилась, права давай качать», - вспоминала она.
И не столь эту землю ей жалко, она им, на самом деле и не нужна, а просто слишком легко Томке все досталось.
Сейчас уже той ненависти нет, но ходят мимо, будто не замечают друг друга. Молодые были, горячие, наломали дров, что до сих пор друг другу в глаза смотреть стыдно.
Заключительная глава 30 января
Татьяна Викторова
Канал "Ясный день" в мессенджере МАХ, можно подписаться: