— Ты с ума сошла, что ли? Какая ещё “освобождай”? — Максим рявкнул так, что у Ксении чай в стакане дрогнул.
— Не ори на мать, — Галина Петровна даже не моргнула и, как ни в чём не бывало, стянула мокрые перчатки. — Я сказала нормально: вот эту комнату — под Колю с Викой. Вам второй хватит.
— Вам… — Ксения усмехнулась, коротко и зло. — Вы уже тут хозяева? Ключи где взяли?
— Да ты послушай сначала, Ксюш, — свекровь присела на табурет, будто на своём месте. — Январь, морозы, всё дорожает. Они аренду тянут, как лошадь телегу. Ползарплаты — хозяину квартиры. Ползарплаты, понимаешь?
— Понимаю, — Максим прошёл на кухню, хлопнул ладонью по столу. — Но это не значит, что им надо въезжать к нам.
— “К нам”, — повторила Галина Петровна, прищурилась. — Квартира-то на тебя оформлена. Я это помню. Дедова. Семейная.
Ксения глянула на Максима: вот оно, слово “семейная” у свекрови всегда звучало как “общая”. Максим сглотнул, у него даже уши покраснели.
— Мама, ты сейчас специально? — тихо спросил он. — Мы здесь живём. Это наш дом. Мы вдвоём всё делали, ремонт, мебель. Ты приходишь без звонка, садишься… и распоряжаешься.
— А что я должна делать? Молчать, пока младший сын по съёмным углам мотается? — Галина Петровна стукнула пальцами по столешнице. — Я мать. Я не для того детей растила, чтобы один как сыр в масле, а второй — в вечной нужде.
— Ох, давайте без театра, — Ксения потянула к себе стакан, но пить не стала. — “Сыр”, “нужда”… Николай работает. Вика работает. Они взрослые. И мы взрослые.
— Взрослые, — передразнила свекровь. — Взрослые — значит, должны понимать, что такое поддержка. Вы бы хоть раз сами предложили: “Коля, поживите у нас, пока не встанете на ноги”. Я бы и слова не сказала. Но вы сидите и делаете вид, что ничего не происходит.
Максим выдохнул, сел напротив, будто ему надо было упереться в стул, чтобы не сорваться.
— Ты “намекала” вот уже месяц, да? — сказал он. — Сначала “им тяжело”, потом “аренда поднялась”, потом “вика плачет”. И всё это — чтобы мы сами догадались, что ты решила за нас?
— Я не решила, я подсказала, — Галина Петровна вскинула подбородок. — А теперь говорю прямо. Сколько можно тянуть?
Ксения встала, прошла к раковине, включила воду — и тут же выключила: шум мешал думать. В голове звенело от простого: она уже всё решила.
— Галина Петровна, — Ксения повернулась. — Вы кому-то обещали, что они сюда переедут?
Свекровь не ответила сразу. И это молчание было громче крика.
Максим тоже понял. Он наклонился вперёд, голос у него стал опасно спокойный.
— Ты им сказала “да”, да?
— Я сказала: “всё будет”, — наконец выдала Галина Петровна. — Потому что я знаю вас. Ты вспыльчивый, а Ксения любит упираться. Но когда речь о родных — вы нормальные.
— “Нормальные” — это как? — Ксения хмыкнула. — Подвиньтесь, мол, и молчите?
— Да не драматизируй ты, — отмахнулась свекровь. — Вы же не на улице окажетесь. Одна комната у вас остаётся. А у них появится шанс копить. Поживут годик, максимум. Что вам, жалко?
— Годик, — Максим повторил, как будто слово попробовал на вкус. — Мама, ты хоть раз жила с молодой парой в одной квартире?
— А что тут такого? — Галина Петровна всплеснула руками. — В коммуналках жили, и ничего. В тесноте, да не в обиде.
— Мы не в коммуналке, — Ксения отрезала. — И мы не подписывались.
Галина Петровна резко поднялась, будто её ткнули.
— Вот! — она указала пальцем на Ксению. — Вот из-за этого я и сказала Коле заранее. Чтобы ты не успела накрутить Максима.
— Я? — Ксения даже засмеялась, но смех вышел сухой. — То есть вы сейчас открытым текстом говорите: вы решили обойти меня?
— Я решила спасти младшего, — свекровь не отступала. — А ты тут при чём? Ты жена. Сегодня жена, завтра… — она запнулась, но смысл успела выплюнуть глазами.
Максим поднялся так резко, что стул скрипнул.
— Мама. Стоп. — Он поднял ладонь. — Ты сейчас сказала лишнее. Очень лишнее.
— Да что я сказала? — Галина Петровна развела руками. — Правду. У тебя брат родной. Кровь. А ты что? Из-за… — она кивнула на Ксению. — Из-за неё мать выставляешь.
— Никто тебя не “выставляет”, — Ксения шагнула ближе. — Вам просто говорят: вы не решаете, кто тут живёт.
— А я решу через суд, — бросила свекровь и тут же, словно сама испугалась собственных слов, замолчала.
Ксения почувствовала, как внутри всё леденеет. Максим тоже застыл.
— Через… что? — спросил он. — Ты уже и это продумала?
Галина Петровна поправила сумку на плече, будто собиралась уходить, но стояла упрямо.
— Я консультировалась, — сказала она, чуть тише. — Мне объяснили, что я не чужая. Дед — мой отец. И если ты так… если ты упираешься и бросаешь младшего, я буду действовать.
— Серьёзно? — Максим усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого. — То есть ты мне угрожаешь?
— Я защищаю семью, — упрямо повторила она.
— Семья — это я и Ксения, — Максим сказал глухо. — Здесь. Сейчас. А ты пытаешься нас развалить. Ради чего? Чтобы Коля пожил “годик” и привык?
— Он не привыкнет, — свекровь вскинулась. — Он благодарный! Он нормальный! Он будет вести себя тихо, аккуратно, не то что некоторые…
— Хватит! — Максим ударил ладонью по дверному косяку так, что щёлкнуло. — Уходи. Прямо сейчас.
Галина Петровна побледнела.
— Ты… меня выгоняешь?
— Я прошу выйти из нашей квартиры, — Максим говорил ровно, но глаза у него были бешеные. — И не приходи так больше. Только по звонку. И никаких “они переедут”. Никто не переедет.
— Я ещё вернусь, — тихо сказала свекровь. — И ты пожалеешь.
— Пожалею — так пожалею, — Максим открыл дверь. — Давай, мама. Без спектаклей.
Она вышла. Не хлопнула, нет — закрыла аккуратно, как человек, который решил сделать больнее потом. И этот тихий щелчок замка оказался страшнее хлопка.
Ксения прислонилась к стене, выдохнула:
— Макс… она реально с ума сошла?
— Она не сошла, — Максим провёл рукой по лицу. — Она просто решила, что мы — её ресурс. Знаешь, как будто у неё в голове табличка: “старший должен”. И всё.
— И что дальше? — Ксения смотрела на дверь, будто ждала, что та сейчас снова откроется. — Она же не отстанет.
— Не отстанет, — Максим кивнул. — Но я тоже не отступлю.
Телефон на столе пискнул. Сообщение. Потом ещё одно. И ещё.
Ксения подняла экран: “Максим, поговори. Ты не имеешь права”. Следом: “Коля уже вещи начал собирать. Не позорься”. Ещё: “Я всё равно добьюсь”.
Ксения молча показала мужу.
Максим прочитал и тихо, почти спокойно, сказал:
— Она уже им наврала.
— Что “мы согласны”? — Ксения сглотнула.
— Сто процентов, — Максим кивнул. — Иначе они бы не собирали вещи.
Ксения опустилась на табурет.
— Слушай… а Коля-то… он что, правда готов сюда вот так? — спросила она. — Без разговора? Без “можно”? Он же не ребёнок.
Максим помолчал.
— Коля… он мягкий, — сказал наконец. — Он маме верит. Ему сказали: “всё решено”. Он и поверил. Ему удобно поверить. Потому что страшно жить в этой вечной аренде.
— Удобно, — повторила Ксения. — Слушай, а если они реально придут с чемоданами?
— Не открою, — Максим ответил сразу. — Хоть пусть тут ночуют на площадке. Прости, звучит жёстко, но иначе нас продавят.
Ксения посмотрела на него — и впервые за вечер увидела в его лице не растерянность, а какую-то злую ясность.
— Тогда надо договориться, как мы действуем, — сказала она. — Без истерик, без “само рассосётся”. Мы в январе, понимаешь? Тут не до романтики. Дом должен быть домом.
— Согласен, — Максим сел рядом. — Я завтра позвоню Коле. Скажу прямо. И матери тоже. Один раз.
— Она не услышит, — Ксения усмехнулась. — Но ты попробуй. Чтобы потом никто не говорил, что “мы не объяснили”.
Максим кивнул, поднял телефон, набрал брата.
— Коля, привет. Ты где? … Ага. Слушай внимательно. Мама тебе сказала, что вы к нам переезжаете? … Сказала. Так вот: это неправда. Мы не приглашали. И не пригласим. … Да, я понимаю, тяжело. Но мы не общага. … Коля, не надо сейчас “мама сказала”. Мама много чего говорит. … Завтра встретимся, поговорим нормально. Только без неё. Договорились?
Ксения слышала, как на том конце что-то бубнят, как Коля то оправдывается, то обижается. Максим слушал, не перебивая, а потом повторил сухо:
— Я сказал “нет”. И это окончательно.
Он сбросил. Посидел, глядя в стол.
— Он злится, — сказал Максим. — Но… кажется, понял.
— А мать? — Ксения подняла брови.
— Мать будет давить, — Максим вздохнул. — И вот тут самое мерзкое: она не просто давит. Она подставляет всех. Она им обещает, нам угрожает. Это уже не “забота”. Это… — он подбирал слово и не мог.
— Это обман, — подсказала Ксения. — Обычный. Бытовой. Как у нас в подъезде: “я договорилась с мастером”, а мастера никто не видел.
Максим кивнул.
— Вопрос один: насколько далеко она пойдёт.
И ответ пришёл уже через два дня — в понедельник вечером, когда за окном темнело рано, а на лестнице пахло мокрыми куртками и чужими ужинами. Звонок в дверь был длинный, наглый, будто не в гости, а с проверкой. Максим посмотрел в глазок и тихо выругался:
— Они.
Ксения встала рядом, сердце колотилось, как в детстве перед дракой.
— Открываем? — спросила она шёпотом.
— Нет, — сказал Максим. — Слушаем.
За дверью голос Галины Петровны был сладкий, почти торжествующий:
— Максим, открывай. Мы пришли. Всё как договорились.
И тут же — голос Николая, растерянный, виноватый:
— Макс… ну мы же ненадолго… мама сказала, ты просто нервничаешь…
Максим закрыл глаза на секунду, потом наклонился к двери и ответил громко, чтобы слышали все:
— Никаких “договорились” не было. Уходите. Сейчас.
— Ой, ну начинается, — Галина Петровна фыркнула. — Ксения, скажи ему, чтоб не позорился!
Ксения подошла ближе к двери, слова сами шли, холодные:
— Галина Петровна, вы снова врёте. Мы вас не звали. Уходите и не тащите людей в чужую квартиру.
— Чужую?! — свекровь взвизгнула. — Это квартира моего сына!
— А я — его жена, — отрезала Ксения. — И тут живём мы. Всё.
— Коля, — Максим повысил голос, — забирай Вику и уходи. Я с тобой завтра встречусь один. Без этого цирка.
За дверью послышалось шуршание, как будто чемодан переставили. Потом Викин голос — тонкий, раздражённый:
— Николай, я тебе говорила, что это всё… что это странно…
— Да не странно! — тут же гаркнула Галина Петровна. — Нормально! Они просто заелись!
— Галя… — Вика вдруг сказала тихо, но очень отчётливо. — Вы нам сказали, что Максим сам предложил. Вы прям так сказали. А он сейчас… он же не похож на человека, который “предложил”.
Тишина на секунду. Даже воздух будто остановился.
И в этой тишине Ксения впервые поняла: всё только начинается, потому что сейчас свекровь или отступит — или пойдёт ва-банк. И по тому, как Галина Петровна резко вдохнула, стало ясно, что она выбрала второе…
— Вика, не лезь, — Галина Петровна процедила сквозь зубы, но уже без прежней уверенности. — Взрослые люди сами разберутся.
— Так вы же нас сюда привели, — Вика не отступила, и голос у неё дрогнул, но не сломался. — Мы стоим, как идиоты, на площадке. Мне стыдно. Вы сказали: “всё решено”. Я из-за вас с хозяйкой квартиры поругалась.
— Вот! — Николай вспыхнул. — Макс, ты слышишь? Мы уже там всё… мы уже сдали почти…
— Коля, — Максим говорил через дверь, ровно, как по бумаге, — не “мы”. Это мама вам устроила. Я вас не звал. И ещё раз: уходите. Сейчас.
Галина Петровна вдруг ударила ладонью по двери.
— Ты откроешь! — крикнула она. — Ты не имеешь права меня унижать при людях! Я соседям всё расскажу!
— Расскажите, — Ксения ответила спокойно, но внутри у неё всё горело. — Хотите — на весь подъезд. Только добавьте, что вы нас шантажируете и врёте собственным детям.
— Ах ты… — свекровь захлебнулась. — Максим, ты слышишь, как она со мной разговаривает? Это нормально?
Максим повернулся к Ксении, глянул так, будто спрашивал: “держишься?” Ксения кивнула: держится. Но пальцы у неё дрожали.
— Мама, — Максим снова к двери. — Уходи. И Коля пусть уходит. Я с Колей поговорю завтра, по-мужски. А ты — всё.
— “Всё” — это что? — Галина Петровна понизила голос, стала опасно ласковой. — Это ты сейчас от матери отказываешься? Из-за квартиры?
— Не из-за квартиры, — Максим устало. — Из-за того, что ты лезешь и командуешь, будто мы дети. Из-за того, что ты врёшь.
— Я не вру, — мгновенно отрезала она. — Я ускоряю процесс. И вообще, Максим, ты не забывай: если ты так упираешься, я пойду дальше. Я документы уже готовлю.
Ксения почувствовала, как у неё в животе всё сжалось. “Документы”. Слово, от которого в России у любого дрожь: бумага может быть сильнее правды.
— Какие документы? — спросила Ксения. — Вы сами-то понимаете, что говорите?
— Я всё понимаю, — свекровь произнесла отчётливо. — Я разговаривала с человеком. Он сказал: можно подать. Можно побороться. Потому что дед — мой отец. Значит, я не посторонняя.
Максим молчал секунд пять. Потом сказал тихо, но так, что наверняка услышали:
— Ты сейчас готова судиться со мной? С родным сыном?
— Если ты ведёшь себя как чужой — да, — ответила она, и в этой фразе было что-то ледяное, бытовое, как “хлеб подорожал”.
Николай не выдержал:
— Мам, ну подожди… — он запнулся. — Ты что, реально так? Из-за нас… из-за того, чтобы мы пожили… ты с Максом судиться?
— Коля, молчи, — оборвала Галина Петровна. — Я за тебя. А ты опять “мам, подожди”.
Вика шумно выдохнула:
— Нет, так не будет. Николай, пошли. Я в это не вписываюсь.
— Вика, ты чего? — Николай растерялся. — Куда “пошли”? У нас же…
— У нас есть мозги, — Вика сказала резко. — И есть взрослость. Я не буду жить там, где меня не ждут. И я не буду участвовать в том, что ваша мама тут устроила.
Снова тишина. Потом — звук, будто молния в сухом воздухе: Галина Петровна сорвалась.
— Ах вот как! — завизжала она. — Невестка решила учить? Ты, Вика, да кто ты такая вообще? Я тебя в дом привела, я вам помогала, я…
— Вы нас сейчас в чужую дверь привели, — Вика перебила, и голос у неё стал ровный, страшно ровный. — Это не “помогала”. Это вы нами прикрылись.
Ксения прижалась лбом к косяку. Ей вдруг стало жалко Вику — молодая, уставшая, в зимних ботинках, с пакетом и чемоданом, и её загнали в эту позорную сцену.
Максим сказал через дверь:
— Вика, спасибо, что ты это сказала. Коля, уходи с ней. Сейчас. Мама — отдельно.
Николай пробормотал:
— Макс… ну как же… мам…
— Хватит, Коля, — Максим резко. — Выбирай: либо ты муж своей жене, либо ты мамин мальчик до пенсии.
Это было жестоко, но честно. И от этой честности на площадке что-то треснуло.
Николай тихо сказал:
— Вика… подожди… Пойдём. Я… я не так хотел.
Послышались шаги, возня, чемодан покатили к лифту. Галина Петровна осталась у двери одна.
— Вот так, — сказала она почти шёпотом. — Всех против меня настроили. Молодцы.
— Вы сами, — ответила Ксения.
— Я тебе этого не прощу, — свекровь выдохнула. — Ты его забрала. Ты его отвернула.
Максим не выдержал:
— Мам, не надо вот это. Никто меня не “забирал”. Я не вещь. Я взрослый мужик. И я не дам разрушать мой дом.
— Дом, — повторила она, и в голосе было презрение. — А мать — не дом?
— Мать — мать, — Максим сказал устало. — Но мать не должна врать и шантажировать. Уходи. И больше сюда не приходи без звонка.
— Я приду, — пообещала Галина Петровна. — И ты ещё пожалеешь.
Ксения услышала, как она спускается по лестнице — не на лифт пошла, специально, чтобы громко. Чтобы “все слышали”. И действительно: где-то внизу открылась дверь, кто-то выглянул, кто-то что-то спросил. Свекровь наверняка уже начинала свою версию.
Максим прислонился спиной к двери и тихо сказал:
— Всё. Мы вляпались.
— Мы не вляпались, — Ксения ответила и сама удивилась своей спокойности. — Мы просто перестали быть удобными.
Телефон Максима зазвонил почти сразу. На экране — “Мама”. Он сбросил. Снова — “Мама”. Он выключил звук. Через минуту — сообщение: “Жди повестку”.
Ксения взяла его руку.
— Макс. — Она говорила медленно. — Ты понимаешь, что она может не остановиться?
— Понимаю, — он кивнул. — И знаешь, что страшнее? Что ей плевать на Колю. Ей важнее победить. Доказать, что она тут главная.
— А Коля? — спросила Ксения.
— Коля слабый, — Максим помолчал. — Но Вика… она не слабая. Может, это их и спасёт.
На следующий день Николай пришёл один. Не вечером, не “с чемоданами”, а днём, после работы, в куртке, с серым лицом. Максим открыл, но на порог не пустил — так и разговаривали в прихожей, как чужие.
— Макс, — Николай начал быстро, будто боялся, что его перебьют, — я не знал. Честно. Она сказала: “ты только не нервничай, Макс согласен, Ксения попсихует и успокоится”. Я… я поверил. Мне просто… — он сглотнул. — Мне надоело. Я устал платить чужим людям.
— Я понимаю, — Максим кивнул. — Но ты вчера видел, как это выглядит?
— Видел, — Николай опустил глаза. — Мне стыдно. Вика со мной не разговаривает толком. Она сказала: “либо мы сами, либо я ухожу”. И знаешь… она права.
— Мама на тебя давит? — спросил Максим.
Николай горько усмехнулся:
— Она на всех давит. Она мне сейчас пишет: “ты тряпка, ты упустил шанс”. И ещё: “ты должен заставить брата”. Как будто я в армии и у меня приказ.
Ксения стояла чуть дальше, молчала, но слушала каждое слово. Ей хотелось сказать Николаю: “Ну так будь мужчиной”. Но она понимала: он и так сейчас на краю.
Максим спросил прямо:
— Скажи честно, Коля. Если бы мы открыли дверь, вы бы заехали?
Николай помолчал. Потом выдавил:
— Да. Потому что… потому что это было бы легче.
— Вот, — Максим кивнул. — Это и есть проблема. Легче. А потом “лёгкость” превращается в привычку. И мы бы все тут с ума сошли.
Николай поднял глаза:
— Она правда может в суд? Или это она пугает?
— Не знаю, — честно сказал Максим. — Но даже если это пустое — она уже разрушила всё. Она сделала из нас врагов.
Николай сжал губы.
— Макс… я пришёл попросить прощения. И сказать: мы съезжаем в другую квартиру. Нашли дешевле, хуже, дальше, но… сами. Вика сказала: “лучше так, чем позориться”.
— Правильно сказала, — Ксения впервые подала голос.
Николай посмотрел на неё, и в глазах у него мелькнуло что-то не злое, а уставшее.
— Ксения… прости. Я правда не хотел против вас.
— Я верю, — сказала она. — Но запомни: если ты снова позволишь кому-то решать за тебя — тебя будут использовать. И тебя же сделают виноватым.
Николай кивнул, как школьник.
— Я понял. — Он замялся. — А с мамой… вы что теперь?
Максим ответил не сразу. Потом сказал:
— Я не знаю. Пусть она остынет. Пусть перестанет играть в главную. Тогда поговорим. А пока — нет.
Николай ушёл. В квартире стало тихо. Тишина была тяжёлая: не уютная, а такая, от которой хочется включить телевизор просто чтобы не слышать свои мысли.
Ксения села на кухне, долго смотрела в окно на серый январский двор — машины в наледи, люди с пакетами, вечная спешка.
Максим ходил из комнаты в комнату, как будто проверял, целы ли стены.
— Я думал, я к этому готов, — сказал он наконец. — К тому, что мать может быть… такой. Но оказалось, нет.
— Ты не обязан быть готов, — Ксения ответила спокойно. — Это всегда больно. Даже когда ты прав.
Максим сел напротив.
— Ксень. — Он смотрел прямо. — Я хочу, чтобы ты знала: я тебя не солью. Ни ей, ни кому. Хоть она будет орать на весь район.
— Я знаю, — Ксения кивнула. И вдруг, сама от себя не ожидая, добавила: — Иначе нам нельзя. Мы же… мы же хотели ребёнка.
Максим замер.
— Ты сейчас… — он не договорил.
Ксения встала, молча достала из ящика маленькую коробочку — тест, купленный “на всякий случай” ещё до всей этой истории. Положила на стол. Там были две полоски.
Максим посмотрел — и будто выдохнул всю свою злость за раз.
— Ох… — он сел тяжело, ладонями закрыл лицо. Потом поднял глаза, мокрые, но без слёз-спектаклей. — Это правда?
— Правда, — Ксения сказала тихо. — И знаешь… после того, что было — я только сильнее понимаю, что мы сделали правильно. Потому что если сейчас уступить — потом нас будут ломать всю жизнь.
Максим кивнул, взял её руку.
— Я не дам, — сказал он. — Слышишь? Не дам.
В этот же вечер снова пришло сообщение от Галины Петровны: длинное, вязкое, с обвинениями, с “ты меня убиваешь”, с “все люди узнают”, с “я тебя родила”. Максим прочитал первую строку и удалил. Потом заблокировал номер.
Ксения смотрела, как он это делает, и внутри у неё одновременно поднимались страх и облегчение.
— Она же потом скажет всем, что я тебя “настроила”, — тихо сказала Ксения.
— Пусть говорит, — Максим пожал плечами. — Это её способ жить: шумом. А мы будем жить по-другому.
Он подошёл к окну, посмотрел вниз: двор, фонари, чёрный снег у бордюра, кто-то курит у подъезда, кто-то ругается по телефону. Обычная жизнь. И на фоне этой обычности их семейная буря была не уникальной — просто у каждого своя кухня, свои двери, свои попытки продавить ближнего.
Максим повернулся к Ксении:
— Завтра я поменяю замок.
— Правильно, — сказала она. — И ещё… давай договоримся: никаких “авось”. Мы теперь не прощаем обещаниям, которые дают за нас.
Максим кивнул.
— Договорились.
И в этот момент Ксения вдруг почувствовала: да, страшно. Да, больно. Но теперь у них есть то, что свекровь не смогла отнять — право решать самим. И чем ближе становилось будущее, тем яснее было: настоящая семья начинается не с “как принято”, а с того, что ты защищаешь своё — даже если против тебя свои же.
Конец.