— Ты опять соль не туда поставил, — сказала она, не отрываясь от кастрюли.
Он замер с баночкой в руке, глядя на полку. Соль стояла на прежнем месте, рядом с сахарницей.
— А куда надо? — осторожно уточнил он.
— Не «куда надо». А туда, где я её ищу. Я тебе уже говорила.
— Тебе проще сказать, куда, чем мне угадывать, — отозвался он, чувствуя, как внутри поднимается привычное раздражение.
Она шумно выключила конфорку, поставила крышку, повернулась к нему.
— Я устала всё время говорить. Можно иногда просто… чтобы оно было на месте.
— То есть я опять всё делаю не так, — подвёл он, убирая соль на ту же полку, только чуть правее.
Она уже открыла рот, чтобы ответить, но хлопнула дверцей шкафа и вышла из кухни. Он остался стоять с ложкой в руке, прислушиваясь к шагам по коридору. Потом вздохнул, попробовал суп, машинально посолил ещё раз.
Через час они ели молча. Телевизор в гостиной бубнил новости, экран отсвечивал в стекле сервантов. Она ела медленно, почти не глядя на него. Он ковырял вилкой котлету, думая о том, что опять всё пошло по одному и тому же маршруту: мелочь, упрёк, его фраза, её тишина.
— Нам так и жить будем? — спросила она вдруг.
Он поднял глаза.
— В смысле?
— В смысле, — она отложила вилку, — ты что-нибудь делаешь, я раздражаюсь, ты обижаешься. И так по кругу.
— А как ещё? — попытался он усмехнуться. — У нас же традиции.
Она не улыбнулась.
— Я прочитала одну штуку, — сказала она. — Про разговоры. Раз в неделю. По таймеру.
Он моргнул.
— По чему?
— По таймеру. Десять минут говорю я, десять минут говоришь ты. Без «ты всегда», без «ты никогда». Только «я чувствую», «мне важно», «я хочу». И другой в это время не спорит, не защищается, а просто… слушает.
— Это из интернета? — уточнил он.
— Из книжки. Неважно. Я хочу попробовать.
Он потянулся к стакану, сделал глоток воды, выигрывая секунды.
— А если я не хочу? — спросил он, стараясь, чтобы прозвучало не слишком резко.
— Тогда мы дальше будем ругаться из-за соли, — сказала она спокойно. — Я не хочу.
Он посмотрел на её лицо. Морщины у губ стали глубже за последние годы, и он не заметил, когда именно. Она казалась уставшей не от дня, а как будто от целой жизни.
— Хорошо, — сказал он. — Но я предупреждаю, я в этих ваших… техниках… не силён.
— Там не надо быть сильным, — устало улыбнулась она. — Там надо быть честным.
Вечером четверга он сидел на диване с телефоном в руках и делал вид, что читает новости. В животе было неприятное ожидание, как перед визитом к стоматологу.
На журнальном столике лежал кухонный таймер, круглый, белый, с цифрами по краю. Обычно она ставила его, когда пекла пироги. Сегодня он лежал между ними, как чужой предмет.
Она принесла два стакана чая, поставила, села напротив. На ней был домашний свитер, растянутый на локтях. Волосы собраны в небрежный хвост.
— Ну, — сказала она. — Начнём?
— А у нас регламент? — попытался он отшутиться.
— Да. Я первая. Десять минут. Потом ты. Если что-то останется, можно на следующий раз.
Он кивнул, отложил телефон на подлокотник. Она взяла таймер, повернула диск на «10», нажала кнопку. Раздалось негромкое тиканье.
— Я чувствую… — начала она и замолчала.
Он поймал себя на том, что ждёт привычное «ты никогда» или «ты опять», и мышцы уже готовы были сжаться. Но она, сжав ладони, продолжила:
— Я чувствую, что я как будто… фон. Что дом, еда, твои рубашки, наши дни — всё как будто само собой. И если я перестану, всё развалится, но никто этого не заметит, пока не станет совсем плохо.
Он хотел сказать, что замечает. Что просто не говорит. Что, может, она сама не даёт ему ничего делать. Но вспомнил правило и сжал губы.
— Мне важно, — она посмотрела на него коротко и снова отвела взгляд, — чтобы то, что я делаю, было… видимым. Не похвала, не благодарность каждый день. Но чтобы иногда ты говорил не только, что суп вкусный, а что… ты понимаешь, сколько сил уходит. И что это не само собой.
Он сглотнул. Таймер мерно тикал. Ему хотелось возразить, что он тоже устает, что на работе не легче. Но в правилах не было пункта «вставить реплику посередине».
— Я хочу… — она вздохнула. — Я хочу не быть «по умолчанию ответственной» за всё. За твоё здоровье, за наши праздники, за отношения с детьми. Я хочу иногда быть слабой, а не только «держаться».
Он смотрел на её руки. На правом пальце кольцо, которое он подарил ей на десятилетие свадьбы, уже немного врезалось в кожу. Он помнил, как тогда волновался, подбирая размер.
Таймер пискнул. Она вздрогнула, нервно усмехнулась.
— Всё, — сказала она. — Мои десять минут.
— А я… — он кашлянул. — Я теперь.
Она кивнула и повернула таймер снова на «10», придвинула к нему.
Он почувствовал себя школьником у доски.
— Я чувствую… — начал он и сразу понял, что звучит нелепо. — Я чувствую, что дома мне часто хочется… спрятаться. Потому что если я что-то делаю не так, это обязательно заметят. А если делаю нормально, это просто… как должно быть.
Она слегка кивнула, не перебивая.
— Мне важно, — продолжал он, вслушиваясь в собственные слова, — чтобы когда я прихожу с работы и сажусь в кресло, это не считалось преступлением. Я не сижу весь день, я там тоже… ну, в общем, устаю.
Он поймал её взгляд: усталый, но внимательный.
— Я хочу… — он замялся. — Я хочу, чтобы когда ты злишься, ты не говорила, что я «ничего не понимаю». Я понимаю. Может, не всё, но не ноль. Когда так говоришь, мне хочется закрыться и молчать. Потому что любой ответ будет неправильный.
Таймер снова пискнул. Он вздрогнул, будто его выдернули из воды.
Они посидели в тишине. Телевизор был выключен, в соседней комнате что-то тихо гудело — холодильник или батареи.
— Странно, — сказала она. — Как будто репетиция.
— Как будто мы не муж и жена, а… — он поискал слово. — Пациенты.
Она усмехнулась.
— Ну, пациенты так пациенты. Давай договоримся, что хотя бы месяц попробуем. Раз в неделю.
Он пожал плечами.
— Месяц — не приговор.
Она кивнула и взяла таймер, унося его на кухню. Он проводил её взглядом и неожиданно подумал, что у них появился новый предмет мебели.
В субботу они пошли в магазин. Она шла впереди с тележкой, он следовал за ней, подбирая со списка: молоко, курица, крупы.
— Возьми помидоры, — сказала она, не оборачиваясь.
Он подошёл к ящику, выбрал несколько, переложил в пакет. Поймал себя на том, что хочет сказать что-то вроде «я чувствую, что помидоры тяжёлые», и хмыкнул.
— Чего ты? — обернулась она.
— Тренируюсь, — ответил он. — В новых формулировках.
Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули.
— На людях не обязательно, — сказала она. — Хотя… может, и надо.
Они прошли мимо стеллажа с печеньем. Он машинально потянулся к её любимому, но вспомнил, что она говорила про сахар и давление. Рука замерла.
— Возьми, — сказала она, заметив его колебание. — Я не ребёнок. Если не буду есть, отнесу на работу.
Он положил пачку в тележку.
— Я… — начал он и остановился.
— Что? — спросила она.
— Я понимаю, что ты много делаешь, — выдохнул он, глядя на ценник. — Это к четвергу.
Она посмотрела на него внимательнее и кивнула.
— Запишу в зачёт, — сказала она.
Второй разговор был хуже.
Он сел на диван с опозданием на пятнадцать минут: задержался на работе, пробка, потом ещё звонок от сына. Она уже ждала, таймер стоял на столе, рядом лежала её тетрадка в клетку.
— Ты готов? — спросила она без приветствия.
— Минуту, — он снял куртку, повесил на спинку стула, пошёл на кухню, налил себе воды. Вернулся, сел, чувствуя её взгляд в затылок.
— Ты не обязан это делать, — сказала она. — Если тебе неинтересно, скажи.
— Интересно, — отозвался он, хотя внутри всё сопротивлялось. — Просто день тяжёлый.
— У меня тоже, — коротко ответила она. — Но я пришла вовремя.
Он сжал стакан.
— Ладно, — сказал он. — Давай.
Она повернула таймер на «10».
— Я чувствую, — начала она, — что мы живём как соседи. Мы обсуждаем счета, продукты, здоровье, но почти не говорим о том, чего хотим. Я не помню, когда мы в последний раз планировали отпуск вдвоём, а не по принципу «куда нас позвали».
Он подумал про дачу у её сестры и про прошлогодний санаторий, куда их отправила профсоюзная путёвка.
— Мне важно, — продолжала она, — чтобы у нас были не только обязанности, но и общие планы. Не просто «когда-нибудь поедем к морю», а конкретно: вот сюда, вот тогда, вот на столько. И чтобы это было не моё «тащить», а наше.
Он кивнул, хотя она смотрела мимо него.
— Я хочу… — она запнулась. — Я хочу, чтобы мы говорили о сексе не только, когда его нет. Мне стыдно это говорить, но… мне не хватает не только самого, а… внимания. Объятий, прикосновений, не по расписанию.
Он почувствовал, как уши заливает жар. Хотел пошутить, что в их возрасте уже не до этого, но язык не повернулся.
— Когда ты отворачиваешься к стене, — сказала она, — я думаю, что стала тебе неинтересна. Не только как женщина, а вообще.
Таймер тикал. Он старался не смотреть на него, чтобы не увидеть, сколько ещё осталось.
— Всё, — сказала она, когда раздался сигнал. — Твоя очередь.
Он потянулся к таймеру, но рука дрогнула. Она сама повернула диск и придвинула к нему.
— Я чувствую, — начал он, — что про деньги мы говорим так, будто я какой-то… банкомат. Если я отказываюсь от чего-то, это воспринимается как жадность, а не как страх.
Она сжала губы, но промолчала.
— Мне важно, чтобы ты знала, — продолжал он, — я боюсь остаться без подушки. Я помню, как мы в девяностые считали каждую копейку. И когда ты говоришь «да ладно, что ты», у меня внутри всё сжимается.
Он сделал вдох.
— Я хочу, чтобы, когда ты планируешь крупные покупки, мы обсуждали это заранее. Не так, что ты ставишь меня перед фактом: я уже записалась, уже заказала, уже договорилась. Я не против трат, я против сюрпризов.
Таймер пискнул. Он почувствовал облегчение.
— Можно я скажу? — не выдержала она. — Это не по правилам, но я не могу молчать.
Он замер.
— Говори, — сказал он.
— Когда ты говоришь «я банкомат», — её голос задрожал, — мне кажется, что ты считаешь, будто я только и делаю, что трачу. А я тоже боюсь. Я боюсь заболеть, боюсь, что ты уйдёшь, боюсь остаться одна. И иногда я покупаю что-то не потому, что хочу потратить твои деньги, а потому, что хочу почувствовать, что у нас есть… будущее. Что мы ещё что-то планируем.
Он открыл рот, чтобы ответить, но вовремя остановился. Они смотрели друг на друга через столик, как через границу.
— Это уже не по таймеру, — сказал он тихо.
— Я знаю, — ответила она. — Но я не робот.
Он усмехнулся без радости.
— Может, эта наша техника не для живых людей, — пробормотал он.
— Она для тех, кто хочет попробовать ещё раз, — сказала она.
Он откинулся на спинку дивана, чувствуя усталость во всём теле.
— Давай на сегодня хватит, — предложил он.
Она посмотрела на таймер, потом на него.
— Давай, — согласилась она. — Но давай не будем это считать провалом. Просто… пометкой в полях.
Он кивнул. Она взяла таймер, но не унесла, а просто положила ближе к краю стола, как будто оставляя возможность вернуться.
Ночью он долго ворочался. Она лежала рядом, спиной к нему. Он протянул руку, хотел положить ей на плечо, но остановился в нескольких сантиметрах. В голове крутились её слова про то, что она чувствует себя соседкой.
Он тихо убрал руку, повернулся на спину и уставился в темноту.
Третий разговор случился через неделю, но начался раньше, в автобусе.
Они ехали в поликлинику: ему нужно было сделать кардиограмму, ей — сдать анализы. Народу было много, они стояли, держась за поручень. Она молчала, глядя в окно, он смотрел на её профиль.
— Ты злишься? — спросил он.
— Нет, — сказала она. — Думаю.
— О чём?
— О том, что мы стареем, — ответила она, не отводя взгляда от улицы. — И что, если мы сейчас не научимся говорить, потом уже не будет сил.
Он хотел сказать, что у него ещё всё в порядке, но язык не повернулся. Он вспомнил, как вчера задыхался, поднимаясь на пятый этаж без лифта.
— Я боюсь, — неожиданно для себя произнёс он. — Что меня положат в больницу, а ты будешь ходить туда с передачками и молча злиться.
Она повернулась к нему.
— Я не буду злиться, — сказала она. — Я буду бояться.
Он кивнул.
Вечером, когда они сели на диван, таймер уже стоял на столе. Она поставила рядом с ним две чашки чая, села напротив.
— Давай сегодня начнём с тебя, — предложила она. — Я уже наговорилась в автобусе.
Он вздохнул, повернул диск на «10».
— Я чувствую, — сказал он, — что когда ты говоришь про свою усталость, я сразу думаю, что меня обвиняют. Даже если ты так не говоришь. И я начинаю оправдываться, ещё до того, как ты успеваешь договорить.
Она кивнула.
— Мне важно, — продолжал он, — научиться слышать тебя, а не только защищаться. Но я не умею. Меня в детстве учили, что если ты виноват, тебя накажут. И когда ты говоришь, что тебе плохо, я слышу: «ты плохой».
Он впервые произнёс это вслух и сам удивился.
— Я хочу, — сказал он, — чтобы мы договорились: когда ты говоришь о своих чувствах, это не автоматически значит, что я виноват. И если я что-то делаю неправильно, ты говоришь не «ты всегда», а конкретно: «вчера», «сейчас».
Таймер тикал. Она слушала, не перебивая.
— Всё, — выдохнул он, когда раздался сигнал. — Твоя очередь.
Она повернула диск.
— Я чувствую, — начала она медленно, — что я давно живу в режиме «держаться». За всех. За детей, за тебя, за родителей. И когда ты уходишь в молчание, мне кажется, что я одна тащу весь этот воз.
Он вспомнил, как в прошлом году они хоронили её мать. Он тогда действительно больше молчал, чем говорил.
— Мне важно, — продолжала она, — чтобы ты иногда сам начинал разговор. Не ждал, пока я взорвусь, а подходил и говорил: «Как ты?» или «Давай обсудим». Потому что, когда всё время начинаю я, я чувствую себя… назойливой.
Он кивнул.
— Я хочу, — сказала она и замолчала на секунду, — чтобы мы договорились о двух вещах. Первое: мы не обсуждаем серьёзное, когда кто-то из нас уже уставший или злой. Не на бегу, не между дверью и лифтом. Если надо — переносим разговор.
Он слушал, всматриваясь в её лицо.
— Второе, — продолжала она, — мы не повышаем голос при детях. Я знаю, что иногда не сдерживаюсь, но я не хочу, чтобы они видели нас кричащими.
Таймер пискнул, но она не остановилась.
— Всё, — быстро добавила она. — Я закончила.
Он улыбнулся краем губ.
— Это уже не по регламенту, — заметил он.
— Зато по жизни, — ответила она.
Он потянулся к таймеру, выключил его.
— Я согласен, — сказал он. — С обоими пунктами.
Она чуть расслабилась плечами.
— И я, — добавил он после паузы, — хочу свой пункт. Один.
— Какой? — насторожилась она.
— Если мы не успеваем договорить за эти десять минут, — сказал он, — мы не продолжаем ссору до ночи. Мы переносим на следующий четверг. Чтобы не было этого… растянутого фронта.
Она задумалась.
— Попробуем, — сказала она. — Но если что-то горит?
— Если горит, тушим, — кивнул он. — Но не бензином.
Она хмыкнула.
— Договорились, — сказала она.
Между разговорами жизнь текла как обычно.
По утрам он варил себе кофе, она жарила яичницу. Он иногда мыл посуду, не дожидаясь, пока она попросит. Она замечала, но не всегда говорила вслух. Вечерами они смотрели сериалы, спорили о том, кто из героев прав. Она время от времени открывала рот, чтобы сказать что-то в духе «вот и мы так», но вспоминала их правило и откладывала до четверга.
Однажды она стояла у плиты, помешивая суп, и почувствовала, как он подходит сзади и кладёт руку ей на талию. Просто так, без повода.
— Что случилось? — спросила она, не оборачиваясь.
— Ничего, — ответил он. — Я тренируюсь.
— В чём? — удивилась она.
— В прикосновениях, — сказал он. — Чтобы не только по расписанию.
Она усмехнулась, но не отстранилась.
— Запишу в зачёт, — сказала она.
Через месяц они снова сидели на диване, таймер лежал между ними.
— Мы продолжаем? — спросил он.
— А ты как думаешь? — ответила она.
Он посмотрел на белый круглый корпус, на её руки, на свои колени.
— Я думаю, да, — сказал он. — Мы ещё не научились.
— Мы и не научимся, — пожала плечами она. — Это не экзамен. Это… как чистить зубы.
Он хмыкнул.
— Романтичное сравнение.
— Зато понятное, — ответила она.
Она повернула диск на «10» и положила таймер обратно.
— Давай сегодня без строгости, — предложила она. — Если уйдём в сторону, вернёмся.
— Без фанатизма, — согласился он.
Она вдохнула.
— Я чувствую, — сказала она, — что мне стало легче. Не во всём, но… как будто я перестала быть невидимой. Ты начал сам говорить, сам спрашивать. Я это вижу.
Он чуть смутился.
— Мне важно, — продолжала она, — чтобы мы не бросили это, когда станет «полегче». Чтобы не вернулись к старой привычке молчать, пока не взорвёмся.
Он кивнул.
— Я хочу, — сказала она, — чтобы через год мы могли сказать: «Мы стали честнее». Не идеальными, не без ссор, а просто… честнее.
Таймер тикал. Он слушал и думал, что ему не хочется отшучиваться.
— Всё, — закончила она, когда прозвучал сигнал. — Теперь ты.
Он взял таймер, повернул диск, поставил.
— Я чувствую, — сказал он, — что мне стало страшнее. Раньше можно было спрятаться за молчанием, а теперь… приходится говорить. И я боюсь сказать что-то не то, обидеть, задеть.
Она слушала, чуть наклонив голову.
— Мне важно, — продолжал он, — чтобы ты помнила: я не враг. Если я говорю о своих страхах, это не против тебя. Это просто… про меня.
Он сделал паузу.
— Я хочу, — сказал он, — чтобы мы держались за это правило. Раз в неделю — честно и без обвинений. Даже если иногда будем срываться. Чтобы оно было как… наш общий договор.
Таймер снова пискнул. Он выключил его, не дожидаясь второго сигнала.
Они посидели в тишине. На кухне что-то щёлкнуло — выключился чайник. За стеной соседи смеялись, хлопнула дверь подъезда.
— Знаешь, — сказала она, — я всё думала, что нам нужно одно большое откровение. Как в кино. Чтобы всё поменялось. А получается, что…
— Что мы просто каждую неделю по чуть-чуть, — подхватил он.
— Угу, — кивнула она. — По чуть-чуть.
Он посмотрел на её лицо. Морщины никуда не делись, усталость тоже. Но во взгляде было что-то ещё, что он не мог сразу назвать. Может быть, внимание.
— Пойдём чай пить, — предложил он.
— Идём, — согласилась она.
Она взяла таймер и понесла на кухню. Поставила его рядом с сахарницей, не пряча в ящик. Он налил воду в чайник, поставил на плиту, зажёг газ.
— В следующий четверг у меня после работы приём у врача, — сказала она, опираясь ладонями о стол. — Я могу опоздать.
— Тогда перенесём на пятницу, — ответил он. — Не будем обсуждать важное, когда ты уставшая.
Она посмотрела на него и улыбнулась.
— Договорились, — сказала она.
Он открыл шкаф, достал две кружки, поставил на стол. Вода в чайнике начинала шуметь.
— Соль куда поставить? — вдруг спросил он, вспоминая первый разговор.
Она обернулась, увидела банку у него в руках.
— Туда, где я её ищу, — автоматически ответила она, потом остановилась и добавила: — На вторую полку, слева.
Он поставил банку на указанное место.
— Принято, — сказал он.
Она подошла ближе, коснулась его плеча.
— Спасибо, что спросил, — тихо произнесла она.
Он кивнул. Чайник зашумел громче. Таймер молчал на столе, ожидая своего следующего четверга.
Спасибо, что читаете наши истории
Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.