Анна стояла на пороге и пыталась понять происходящее. Валентина Петровна ввалилась в однокомнатную квартиру как ураган — в апреле, с кучей чемоданов, набитых до отказа, а свекровь лучилась улыбкой победительницы.
— Переезжаю к вам, дорогие мои, навсегда!
— Она лихорадочно развешивала пальто. — Позавчера отдала квартиру Светочке, а дети как же? Семья поможет старшенькой матери. Ветеранский стаж — сорок четыре года, имею право на поддержку!
Анна стояла как парализованная. Она не понимала, могут ли трое людей жить в одной комнате? Двадцать шесть квадратных метров, включая ванную, кухню и коляску на пороге. У них уже было тесновато, а поселить еще одного человека — это же выходит за все рамки разумного!
Максим вышел из кухни и обомлел при виде матери с чемоданами.
— Мам, что происходит?
Она выпрямилась и заблистала глазами:
— Квартиру Светке отдала, теперь всей семьей жить будем! Внучка воспитывать правильно, Анне по хозяйству помогать, мужу ласки больше давать. Ребенка накормить, уложить... О, Даша, если б знала, как непросто накормить Артемка и уложить его спать! Какие битвы приходилось выигрывать каждый вечер! Да хотя бы просто покормить, так чтоб сын не приходилось полчаса уговаривать прожевывать ложку овсянки. А тут еще бабушка с научным подходом!
Валентина Петровна за тем временем стала еще больше доминантной. Она произносила эти слова так, будто объявляла новые порядки в захваченном городе. И с ее позы, Анна поняла, что свекровь считает этот переезд не временной задержкой, а постоянным местожительством.
— О нет, это невозможно, — она повернулась к мужу, но Максим уже проглотил новость и хотел сделать вид, что все нормально. Как обычно.
Анна чувствовала, что ее мир начинает рушиться, как старинный дом при землетрясении. Все скрытые трещины повыходили на поверхность. Странно, но она всегда считала, что у них крепкая семья. Логично работало: на последних четырех месяцах декретного отпуска спешила закончить проект, чтобы спокойной душой выйти на работу и оставить Артемка с Максимом. Но сейчас ее охватил паника — она не понимала, как это пережить. И где взять силы?
— Зачем вообще свекровь это сделала? Ведь у нее была обычная человеческая жизнь — свое место, жилище, пенсия! Неужели она серьезно рассчитывает жить тут годами?
Еще самое странное, что все это происходило незаметно для соседей. Анна выглянула в окно. Кругом обычный двор, люди спешили по своим делам, не зная, что во втором этаже пятого подъезда, в квартире 23, разворачивается человеческая драма. Они живут себе спокойно, а у нее уж дела личная жизнь под угрозой. Такие вот мысли вращались у крутой спирали в ее голове.
Первая неделя прошла как в страшном сне.
Анна просыпалась в шесть утра от звука телевизора. Валентина Петровна смотрела новости и комментировала каждую сводку:
— Вот видишь, какой в стране хаос, а молодежь только в развлечениях, интернетах думает! А мы, в ваше время, три работы имели и семьи создавали!
Анна жмурила глаза и подушкой закрывать голову. Пять утра в выходной! Где логика? Где совесть? Неужели старые люди не понимают, что сон — это святое?
Но самое страшное было не в этом. Самым ужасным был тот факт, что Валентина Петровна захватила диван и телевизор, и превратила гостиную в собственный кабинет. Ее вещи были раскиданы повсюду — лекарства, вязание, журналы, тапочки. Анна и Максим превратились в гостей в собственном доме.
Вечером они вынужден были идти спать в детскую на раскладушку, которую срочно купили, а Артемка заталкивали туда на матрасик рядом с коляской. Фантастика, ведь это же! Фантастика! Но это был только начало кошмара.
Когда Анна напоминала себе, что она любит готовить, и она обнаружила, что кухня тоже захвачена. Валентина Петровна сидела там и объясняла, как правильно нарезать лук:
— Бревнышками, дорогая моя, штобами! Потом водички погорячее! Опись полный! Бревнышками!
Анна еще не знала, что такое "бревнышки лука" и на чем отличаются от привычных колечек, но оказалось, это принципиально важно для вкуса борща. Около плиты оперировать стало невозможно. Валентина Петровна все время находилась тут, комментировала и направляла, контролировала каждое движение правой руки. Анна начала понимать, как чувствуют себя люди под колпаком у ЦСЭРУбешников. Кадр какой-то. Постоянное наблюдение без просвета. Под контролем каждый вздох, каждый шаг, каждая мысль.
Около обеда пришел Максим. Анна надеялась, что теперь муж вступится за нее. Неужели он не заметит, как ей тяжело? Но Максим вел себя странно. Как будто у этой ситуации нет ничего особенного. Он поздоровался с матерью, полчаса рассказывал о работе и пошел в ванную мыться. И все. Весь разговор — религия, политика, пенсионеры, бедные старики, правительство, которому нет до родных пожилых людей, ни слова о том, что происходит здесь и сейчас.
После обеда Валентина Петровна решила заняться воспитанием внука. Артемка играл лего и построил небольшую башню. У него хорошо получалось такие вещи — ребенок был спокойный, сосредоточенный. Он наследовал от отца этот дар — вхождение в поток.
Бабушка, увидев эти успехи, решила, что мальчишка неправильно развивается:
— Некрасиво детям так долго молчать, занудничать! Надо его развеселить, растормошить!
Взяла игрушки и начала стучать, греметь, пищать. Артемка испугался
отбросил кубики и спрятался за коляску.
— Нет, нет, внучек, не бойся! Бабушка играть будем весело!
Она тащилась за ним по всей квартире, шумела, гремела, каких-то песенок распевала. Артем окончательно перепугался и начал плакать:
— Мама! Мама!
Это был первый открытый столкновение. Валентина Петровна наступила. Анна, как точка взрыва, взяла Артемка на руки, стараясь его успокоить. Тут свекровь сделала то, что окончательно добило ее:
— Насколько я помню, Максим в твоем возрасте уже нормально говорил и вел себя поспокойнее! А были такие технологии? Ребенок же мучается — и детская ревность, и недоразвитость... В ваше время матери лучше знали, что детям нужно!
Анна почувствовала, как внутри нее лопается что-то важное. Как будто порвалась последняя нитка, которая удерживала ее в рамках приличий.
— Валентина Петровна, — сказала она тихо, но каждое слово прозвучало как удар молота, — мой сын развивается абсолютно нормально. У него нет никаких проблем, кроме той, что его пугает незнакомая женщина, которая врывается в его спокойную жизнь и пытается навязать свои методы воспитания.
— Как ты смеешь...
— Смею! — голос Анны стал звенящим. — Я смею защищать своего ребенка! Я смею требовать элементарного уважения в собственном доме! Я смею... — она запнулась, понимая, что сейчас скажет что-то непоправимое.
В комнате повисла напряженная тишина. Артемка прижался к матери, чувствуя грозу. Валентина Петровна сидела с каменным лицом, но в глазах плескалась обида вперемешку с яростью.
— Максим должен это услышать, — произнесла она медленно. — Мой сын должен знать, какая жена у него растет.
— Растет? — Анна засмеялась, но смех получился горький. — Мне двадцать восемь лет, Валентина Петровна. У меня высшее образование, работа, ребенок. Я не расту — я живу. Или пыталась жить до вашего приезда.
Вечером, когда Максим вернулся домой, его ждал семейный совет. Валентина Петровна изложила свою версию произошедшего — история о неблагодарной невестке, которая не ценит помощь старших и груба с почтенной свекровью. Анна слушала этот рассказ и думала: «Интересно, мы в одной квартире живем или в параллельных вселенных?»
— Аня, — осторожно начал Максим, — может, ты действительно слишком резко...
— Слишком резко? — она посмотрела на мужа так, что тот осекся. — Максим, я три недели живу на чемоданах в детской. Я не могу приготовить обед, не выслушав лекцию о правильной нарезке овощей. Я просыпаюсь в шесть утра от телевизора. Мне объясняют, как кормить собственного ребенка. И это я веду себя резко?
Максим промолчал. Он всегда молчал, когда нужно было выбирать между матерью и женой. «Золотая середина» — так он называл свою позицию. Анна называла это «трусостью».
На следующий день произошло то, чего Анна никак не ожидала. Валентина Петровна заболела.
Точнее, она объявила, что заболела. Температуры не было, кашля тоже, но свекровь лежала на диване как раненый лебедь и стонала так театрально, что хоть премию давай.
— Ох, сердце прихватило... — всхлипывала она. — Видно, от нервов... Когда родные люди так жестоко обращаются с пожилой женщиной...
Анна стояла у плиты и готовила бульон. Для больной свекрови. Потому что Максим попросил. Потому что «она же мама». Потому что «надо быть выше этого».
«Выше чего?» — думала Анна, механически помешивая суп. «Выше собственной жизни? Выше права на покой в своем доме?»
— Аннушка, — позвала Валентина Петровна слабым голосом, — можешь водички принести? И лекарство... там, в сумочке...
Анна принесла воду. Принесла лекарство. Взбила подушки. Измерила давление — нормальное. Но свекровь продолжала умирать красиво и с размахом, как героиня старого фильма.
К вечеру спектакль достиг апогея. Валентина Петровна вызвала «скорую», хотя чувствовала себя прекрасно. Врач — усталая женщина лет пятидесяти — осмотрела «больную» и посмотрела на Анну с пониманием.
— Все показатели в норме, — сказала она. — Возможно, нервное напряжение. Нужен покой.
После отъезда врачей Валентина Петровна расцвела как роза. Больничный лист на три дня! Теперь Анна должна была ухаживать за ней как за тяжелобольной.
— Может, бульончик еще? — просила свекровь сладким голосом. — И телевизор погромче включи, я плохо слышу...
Анна почувствовала, как в ней просыпается что-то темное и опасное. Не злость — нет, злость была бы простой эмоцией. Это было что-то гораздо более глубокое. Презрение к собственной слабости. К тому, что позволила превратить себя в прислугу. К мужу, который не замечает ее мучений.
На третий день «болезни» случилось ЧП. Анна пошла в магазин за продуктами, оставив Артемку с бабушкой. «Больная» Валентина Петровна решила приготовить внуку «настоящий обед» и устроила на кухне настоящий армагеддон. Когда Анна вернулась, квартира была в дыму — свекровь забыла про сковородку на плите.
— Что здесь произошло?! — закричала Анна, распахивая окна.
— Ну... котлеты жарила... — смущенно пробормотала Валентина Петровна. — Для внучка...
— А где Артем?
— Да вот он, играет...
Анна обернулась и обомлела. Двухлетний сын стоял возле плиты с кастрюлькой в руках. Он пытался «помогать» бабушке и вполне мог обжечься или поджечь что-нибудь еще.
В этот момент что-то щелкнуло в голове у Анны. Как затвор фотоаппарата. Щелк — и мир изменился. Она увидела ситуацию со стороны, как режиссер видит плохой спектакль.
Вот она — измученная, доведенная до исступления мать, которая из-за ложной вежливости позволяет подвергать опасности собственного ребенка. Вот муж — страус с головой в песке, который предпочитает не замечать проблемы. А вот свекровь — эгоистичная женщина, которая захватывает чужое пространство и манипулирует всеми вокруг.
— Всё, — сказала Анна тихо, но так четко, что даже Артемка перестал возиться с игрушками. — Всё, хватит.
— Что «всё»? — не поняла Валентина Петровна.
— Всё. Заканчивается. Сегодня.
Анна взяла сына на руки, прошла в спальню и начала собирать вещи. Спокойно, методично, как робот. Детские вещи, свои, документы.
— Анечка, ты что делаешь? — Максим появился в дверях. Он только что пришел с работы и не понимал происходящего.
— Собираюсь, — ответила жена, не поднимая головы. — К родителям. Надолго.
— Но почему? Что случилось?
Анна выпрямилась и посмотрела на мужа. В ее глазах не было ни злости, ни обиды — только усталость. Усталость человека, который слишком долго нес тяжелый груз.
— Максим, за три недели ты ни разу не спросил, как я себя чувствую. Ни разу не заметил, что я сплю на раскладушке в детской. Ты не видишь, что твоя мать превратила нашу квартиру в свою вотчину, а меня — в прислугу. И сегодня она едва не устроила пожар, оставшись с твоим сыном наедине.
— Но Аня...
— Нет «но», Максим. Либо ты мужчина и глава семьи, либо маменькин сынок. Выбирай.
В квартире повисла мертвая тишина. Максим стоял в дверях спальни, бледный как полотно, и смотрел, как жена укладывает вещи в сумку с хирургической точностью. Каждое движение выверено, никаких лишних жестов.
Из гостиной донесся голос Валентины Петровны:
— Максимочка, что там происходит? Анечка что-то нервничает...
— Нервничает? — Анна усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Максим невольно поежился. — Я три недели живу в аду, а я «нервничаю». Замечательно.
— Аня, давай поговорим спокойно...
— Спокойно? — она резко обернулась к мужу. — А когда мы с тобой разговаривали последний раз? Когда ты последний раз интересовался, как дела у твоей жены? Не у мамы твоей, не у коллег, а у меня?
Максим открыл рот и закрыл. Потому что понял — не помнит. За три недели материнского «визита» все разговоры вращались вокруг Валентины Петровны. Ее здоровье, ее потребности, ее мнение обо всем на свете.
— Я думал, ты справляешься... — пробормотал он жалко.
— Справляюсь? — Анна засмеялась, но смех получился истерическим. — Знаешь, что я делала сегодня утром? Стирала твоей маме трусы. Трусы, Максим! Потому что она «больная» и не может сама. А вечером объясняла ей, почему нельзя давать двухлетнему ребенку соленые огурцы на ужин. А она мне рассказывала, что я плохая мать, потому что не приучила Артемку есть все подряд!
В гостиной стало подозрительно тихо. Валентина Петровна явно слушала.
— И знаешь, что самое смешное? — продолжала Анна, застегивая сумку. — Я думала, у нас семья. Думала, мы команда. А оказалось — есть ты и твоя мама, а я так... приложение к комплекту. Удобное приложение, которое готовит, убирает и не возражает.
— Аня, ну что ты говоришь...
— Правду говорю! — она развернулась к мужу лицом, и Максим увидел в ее глазах то, чего никогда там не видел. Решимость. — Три года назад, когда мы поженились, ты обещал защищать меня. От всех. Помнишь такое слово — «защищать»?
— Мама не нападает на тебя...
— НЕ НАПАДАЕТ?! — взрыв был оглушительным. Артемка заплакал от испуга. — Она каждый день говорит мне, что я плохая жена, плохая мать, плохая хозяйка! Она переставляет мою мебель, выбрасывает мою еду, критикует мою одежду! А ты считаешь, что это не нападение?!
Из гостиной донеслось шарканье тапочек. Валентина Петровна приблизилась к спальне и заглянула в дверь с видом невинной овечки.
— Деточки, что вы так шумите? Внучка пугаете...
— А вот и главная героиня спектакля, — произнесла Анна с ядовитой вежливостью. — Валентина Петровна, как ваше самочувствие? Сердце не болит? А то три часа назад вы едва дышали от болезни, а сейчас котлеты жарили.
Свекровь растерялась на секунду, но быстро взяла себя в руки:
— Я волнуюсь за семью... За внука...
— За внука? — Анна подошла к ней вплотную. — За внука, которого вы сегодня оставили у горящей плиты с кастрюлькой в руках? За внука, которого пытаетесь кормить едой, вызывающей у него аллергию? Или за внука, которого превращаете в невротика своими воспитательными экспериментами?
— Я... я хотела как лучше...
— Как лучше ДЛЯ КОГО? — голос Анны перешел в крик. — Для нас или для себя? Вы хотели как лучше, когда отдали квартиру дочери и решили, что мы обязаны вас содержать? Хотели как лучше, когда превратили нашу квартиру в свою? Хотели как лучше, когда вмешиваетесь в наши отношения?
Валентина Петровна попятилась. Впервые за три недели она выглядела растерянной.
— Максим, — обратилась она к сыну, — ты слышишь, как со мной разговаривают?
И тут произошло чудо. Максим, который три недели молчал, вдруг выпрямился и посмотрел на мать с неожиданной твердостью:
— Слышу, мам. И она права.
Валентина Петровна ахнула, как будто получила пощечину.
— Что... что ты сказал?
— Я сказал — Анна права. — Максим подошел к жене и положил руку ей на плечо. — Мам, я тебя люблю. Но это наша семья, наша квартира, наша жизнь. И никто, даже ты, не имеет права диктовать нам, как жить.
— Максимочка... — в голосе свекрови появились слезы.
— Мам, хватит слез и манипуляций. — Голос сына был спокойным, но железным. — Ты приехала сюда без приглашения. Захватила нашу квартиру. Довела мою жену до нервного срыва. И теперь играешь роль жертвы. Так больше не будет.
— Но... но куда же мне деваться? — всхлипнула Валентина Петровна.
— Это твоя проблема, мам. Ты взрослая женщина, у тебя есть пенсия, есть дочь, есть подруги. Найди выход, который не будет разрушать нашу семью.
Анна смотрела на мужа с изумлением. За пять лет она ни разу не слышала, чтобы он так говорил с матерью. Неужели он действительно проснулся?
— Завтра утром я помогу тебе найти комнату, — продолжал Максим. — Снимем что-нибудь недалеко. Будешь приходить к нам в гости, проводить время с внуком. Но жить здесь больше не будешь.
— А если я откажусь? — в голосе Валентины Петровны появились металлические нотки.
— Тогда мы уедем, — спокойно ответил Максим. — К родителям Ани. И тебе придется объяснять соседям, почему сын с невесткой и внуком ушли из дома.
Валентина Петровна стояла посреди гостиной, и впервые за три недели выглядела растерянной по-настоящему. Не театрально, не для эффекта — а искренне не понимающей, что произошло. Ее план рухнул так быстро и неожиданно, что она просто не успела перестроиться.
— Максимочка, — попробовала она еще раз, — неужели ты выгоняешь родную мать?
— Я не выгоняю, мам. Я устанавливаю границы. — Голос Максима звучал устало, но твердо. — Ты можешь жить рядом, видеться с нами, быть частью нашей жизни. Но не всей нашей жизнью.
Анна вдруг поняла, что собирать вещи больше не нужно. Она сложила сумку и села на кровать, взяв Артемка на колени. Малыш прижался к ней, все еще всхлипывая от пережитого стресса.
— Хорошо, — сказала Валентина Петровна после долгой паузы. — Хорошо. Буду искать... комнату.
В ее голосе прозвучало что-то новое — не обида, не злость, а какая-то усталость. Как будто она тоже устала от этой войны.
На следующий день Максим действительно помог матери найти жилье. Небольшую комнату в коммуналке в пяти минутах ходьбы от их дома. Валентина Петровна собирала вещи молча, изредка всхлипывая, но без прежнего драматизма.
— Вы не думайте, что я зла, — сказала она Анне перед уходом. — Я просто... привыкла быть нужной. А когда Светка квартиру попросила, я подумала — вот оно, у Максимки молодая семья, помощь нужна...
— Валентина Петровна, — мягко ответила Анна, — помощь и контроль — это разные вещи. Помощь предлагают, а не навязывают.
Свекровь кивнула, хотя в глазах все еще читалось непонимание.
Первая неделя после отъезда Валентины Петровны прошла в блаженной тишине. Анна проснулась в восемь утра в своей постели, в своей спальне — и едва не заплакала от счастья. Максим приготовил завтрак, не спрашивая разрешения, как использовать сковородку. Артемка играл в гостиной, не оглядываясь на бабушку, которая могла в любой момент решить его «развеселить».
— Знаешь, — сказал Максим за ужином, — я не понимал, как тебе было тяжело. Прости меня.
Анна посмотрела на мужа. В его глазах была искренность.
— Максим, я не злюсь на тебя. Я злилась на то, что ты не видишь меня. А теперь вижу.
— И что ты видишь?
— Что ты можешь быть мужчиной, когда хочешь. — Она улыбнулась. — Мне это нравится.
Через две недели Валентина Петровна пришла в гости. Постучала в дверь, принесла торт и новую машинку для Артемки. Вела себя сдержанно, осторожно — как человек, который учится новым правилам игры.
— Может, Артемочку к себе на часок заберу? — предложила она робко. — Мультики посмотрим, погуляем в парке...
Анна переглянулась с Максимом и кивнула.
— Конечно. Только без соленых огурцов на перекус, договорились?
Валентина Петровна усмехнулась — впервые за долгое время:
— Договорились. А то у меня уже и подруги спрашивают, почему внук все время кривится, когда ест.
Когда за ними закрылась дверь, Анна и Максим остались одни впервые за месяц. Настоящая тишина. Не напряженная, не тревожная — просто тишина дома, где живут люди, которые любят друг друга.
— Хочешь чаю? — спросил Максим.
— Хочу, — ответила Анна и обняла мужа. — И хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь.
— Какую?
— Что если в следующий раз кто-то попытается захватить нашу жизнь, ты не будешь ждать, пока я соберу чемоданы.
Максим рассмеялся:
— Обещаю. Хотя думаю, после такого урока желающих не найдется.
— Не знаю, — задумчиво сказала Анна. — Люди удивительно изобретательны, когда речь идет о нарушении чужих границ.
За окном светило солнце, и их маленькая квартира снова стала домом. Настоящим домом, где можно быть собой, где тебя слышат и защищают, где уважают твое право на личное пространство.
А Валентина Петровна постепенно привыкла к роли бабушки, а не главы семейства. Приходила по выходным, играла с внуком, иногда даже помогала с готовкой — но только когда просили.
Через полгода она призналась Анне:
— Знаешь, в той коммуналке не так уж плохо. Соседка Клавдия интересная женщина — вместе в театр ходим, в поликлинике очереди коротаем... А то я совсем закукожилась у вас.
— Видите, — улыбнулась Анна, — иногда границы помогают не только тем, кто их устанавливает, но и тем, кого они касаются.
И это была правда. Каждому нужно свое место под солнцем — не слишком большое, но свое. И когда это понимают все стороны конфликта, жизнь становится проще и честнее.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: