Звук ложки, скребущей по фаянсу, напоминал звук бормашины. Противный, монотонный, сводящий скулы. В тишине кухни, где даже холодильник, казалось, затаил дыхание, этот скрежет звучал как приговор.
Катя стояла у раковины, сжимая губку так, что из той текла пена, похожая на бешенство. Она не оборачивалась, но спиной чувствовала эту картину, от которой внутри всё закипало, как забытое на плите молоко.
За столом сидели двое. Один — маленький, бледный, с синими кругами под глазами. Это был Пашка. Ему было семь, и сейчас он выглядел как узник, которому предложили последнюю трапезу, состоящую из цемента.
Второй — большой, развалившийся на стуле с видом сытого удава. Это был Андрей. Муженёк. Отец года. Педагог доморощенный.
— Не глотается, — тихо, почти шёпотом пискнул Пашка.
— А ты не жуй долго, ты глотай, — наставительно произнес Андрей. Голос у него был ровный, спокойный, такой бесячий, что хотелось треснуть его половником. — Каша — это сила. В ней витамины. Пока дно не увижу — из-за стола не выйдешь.
В тарелке перед сыном лежала манная каша. Она была сварена час назад и уже успела превратиться в нечто, напоминающее клейстер для обоев. Сверху её подернула та самая мерзкая, желтоватая плёнка, от одного вида которой у нормального человека срабатывает рвотный рефлекс. Каша была холодной, липкой и, судя по комкам, которые торчали из этой серой массы как айсберги, абсолютно несъедобной.
Катя резко развернулась.
— Андрей, хватит, — сказала она. Голос предательски дрогнул, но она постаралась добавить металла. — Его сейчас вырвет. Убери тарелку.
Муж медленно перевел взгляд на неё. В глазах читалось снисходительное презрение, с каким смотрят на неразумное дитя или на сломавшуюся кофеварку.
— Не лезь, — процедил он сквозь зубы. — Ты своё дело сделала — приготовила. А воспитание оставь мужчине. Ты из него нытика растишь. Тряпку. «Не хочу, не буду». А в армии он тоже скажет «не буду»? В жизни надо уметь преодолевать трудности.
— Трудности — это холодная манная жижа? — Катя шагнула к столу. — Ты сам-то это ел бы?
— Я ел и не такое, — отрезал Андрей. — В нашем детстве ничего не выбрасывали. Общество чистых тарелок, забыла? В Африке дети голодают, а он нос воротит. Ешь, Павел. Ложку за маму, ложку за папу.
Пашка всхлипнул. Он подцепил ложкой кусок застывшей массы. Она дрожала, как медуза, выброшенная на берег. Ребёнок зажмурился, сунул это в рот и попытался проглотить, не жуя. Его плечи дернулись в судороге, кадык ходил ходуном.
— Андрей! — Катя уже не говорила, она почти рычала. — Прекрати издевательство!
— Цыц! — гаркнул муж, хлопнув ладонью по столу. Чашки звякнули. — Я сказал — доест, значит, доест. Это дисциплина. Не съест сейчас — получит это на завтрак. Холодильник я контролирую.
Он снова откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Ему нравилось. Катя видела это. Ему нравилось не то, что сын будет сыт, а то, что его слово — закон. Что он тут главный самец, вожак стаи, который решает, кому и сколько жрать. Самоутверждался за счет семилетки. Герой.
Катя посмотрела на сына. Тот сидел, глотая слезы пополам с кашей. По его щеке текла мутная дорожка. Он давился, краснел, делал глоток воды, снова запихивал в себя эту гадость.
Ей захотелось схватить тарелку и надеть её Андрею на голову. Размазать эту липкую жижу по его лысеющей макушке, по самодовольной физиономии. Но она знала — это только ухудшит ситуацию. Андрей встанет в позу, начнет орать, отберет у Пашки планшет, запретит гулять. Он умел быть мстительным, как старая вахтерша.
— Ешь, Паша, — тихо сказала Катя, чувствуя, как внутри у неё что-то обрывается. — Давай, сынок. Быстрее съешь — быстрее спать пойдешь.
Андрей довольно хмыкнул. Он победил. Жена признала его авторитет.
Прошло ещё двадцать минут. Двадцать минут пытки. Пашка, зеленый, с мокрыми глазами, соскреб последние остатки. Он дышал тяжело, как после марафона.
— Вот видишь, — наставительно поднял палец Андрей. — Можешь, когда хочешь. Мужик растет! Силу воли тренируем.
Он потрепал сына по голове тяжелой рукой. Пашка дернулся, словно от удара, сполз со стула и пулей вылетел из кухни. Через минуту из ванной донеслись звуки льющейся воды — он умывался, пытаясь смыть ощущение липкости и унижения.
Андрей встал, потянулся, хрустнул позвоночником.
— Ну вот, — он подмигнул Кате. — А ты панику развела. Порядок должен быть. Продукты денег стоят, между прочим. Всё, я спать. Завтра день тяжелый, а вечером футбол. Финал кубка, не хухры-мухры.
Он вышел, насвистывая.
Катя осталась одна. Она смотрела на пустую тарелку, испачканную белесыми разводами. В раковине капала вода. Внутри у неё было пусто и холодно, как в склепе. Но где-то на дне этой пустоты начинал разгораться маленький, злой огонёк.
— Общество чистых тарелок, значит? — прошептала она в тишину. — Силу воли тренируем? Ну ладно. Ладно, муженёк. Будет тебе сила воли.
Она взяла тарелку и швырнула её в раковину. Фарфор звякнул, но не разбился. Крепкий оказался. Как и её план, который только что созрел в голове.