Следующий день тянулся, как резина. Катя всё делала на автомате: работа, отчеты, магазин. Но мысли её были уже на кухне. Она зашла в супермаркет и купила три пачки самых дешевых макарон. Тех, что категории «В», серого цвета, которые при варке превращаются в единый монолитный организм. Ещё взяла буханку черствого хлеба.
Вечером Андрей прилетел домой на крыльях счастья.
— Катюха, привет! — крикнул он из прихожей, сбрасывая ботинки. — У нас полчаса до матча! Я голодный, как волк! Что там на ужин? Давай мечи на стол, я пока переоденусь!
Он был возбужден, радостен и предвкушал вечер у телевизора. Священное время. Футбол, диван, полная тарелка вкусной еды. Он уже видел это в своих мечтах.
Катя молча кивнула.
На плите стояла огромная кастрюля. В ней покоилось три килограмма вареного теста. Катя специально переварила макароны. Минут на десять дольше, чем нужно. Воду она слила не до конца, позволив крахмалу схватиться. Получилось нечто грандиозное. Это была не еда. Это был памятник жадности. Слипшийся, плотный, тяжелый ком, похожий на мозги гигантского пришельца. Ни масла, ни соуса, ни специй. Только хардкор.
Она достала самый большой салатник, который у них был — тот, в котором обычно замешивали оливье на Новый год для толпы гостей. С трудом, используя две ложки, перевалила туда массу. Гора возвышалась над краями, дрожала и пахла мокрым картоном.
— О, пахнет... сытно! — Андрей влетел на кухню, потирая руки. Он плюхнулся за стол, схватил вилку. — Ну, хозяюшка, удивила размером! Люблю, когда много!
Катя поставила перед ним салатник. Глухой стук дна о столешницу прозвучал как удар гонга перед боем.
— Приятного аппетита, — сказала она. Голос был ровным, стерильным.
Андрей воткнул вилку. Та вошла с трудом, словно в глину. Он подцепил огромный ком слипшихся рожек, похожий на мочалку, и отправил в рот.
Жулькнул раз. Жулькнул два. Улыбка на его лице медленно начала сползать, как старые обои.
— Кать, — он прожевал с трудом, — а что с макаронами? Они... кхм... суховаты. И где гуляш? Или котлеты?
— Котлет нет, — Катя села напротив, сложив руки в замок. — Сегодня углеводная загрузка. Ты же говорил, продукты денег стоят. Экономим. Ешь, дорогой.
Андрей хмыкнул, решил, что это какая-то женская блажь. Ну, макароны так макароны. Он был голоден. Съел еще пару вилок, с трудом проталкивая клейкое месиво в горло. Тесто вставало в пищеводе колом.
— Слушай, — он отодвинул салатник. — Я, наверное, наелся. Спасибо. Пойду футбол смотреть, там уже гимн играют. Дай пульт, я его на кухне забыл.
Он потянулся к тумбочке, где лежал пульт от телевизора.
Катя оказалась быстрее. Её рука накрыла черный пластик.
— Стоять, — тихо сказала она.
Андрей замер.
— Чего?
— Правило для всех одно, — Катя смотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни злости, ни истерики. Только холодное, зеркальное спокойствие. — Ты сам сказал вчера: еду выбрасывать нельзя. Это грех. В Африке взрослые тоже голодают.
— Кать, ты че, сдурела? — Андрей нервно хохотнул. — Дай пульт. Матч начинается!
— Пока я не увижу дно этой миски — никакого телевизора, — она повторила его интонацию с пугающей точностью. Даже паузы расставила так же. — Общество чистых тарелок, Андрюша. Тренируем силу воли.
— Ты больная? — он начал закипать. Лицо пошло красными пятнами. — Это жрать невозможно! Это клейстер!
— А Паше вчера было возможно? — спросила она. — Манная каша тоже была не ресторанным блюдом. Но он съел. Ты заставил. Сказал, что так воспитывают мужчин. Ну вот. Я воспитываю мужчину. Жуй.
Андрей вскочил.
— Я сейчас сам включу! — он дернулся к телевизору в гостиной.
— Шнур у меня в кармане, — спокойно сообщила Катя. — И вай-фай я запаролила пять минут назад. И телефон твой, кстати, тоже где-то... припрятан. Хочешь футбол? Ешь. До дна.
Андрей сел. Он смотрел на жену и не узнавал её. Эта «мямля», как он её называл, сейчас сидела перед ним как бетонная стена. В прихожей тихонько, как мышка, стоял Пашка и смотрел во все глаза.
Андрей посмотрел на гору макарон. Её было много. Килограмма полтора, не меньше.
— Это принципиально? — спросил он.
— Абсолютно.
Он зло схватил вилку.
— Ладно. Подавись своим воспитанием.
Он начал есть. Агрессивно, большими кусками, пытаясь доказать ей, что он мужик и его не сломать такой ерундой. Первые десять минут он справлялся. Макароны исчезали, но в салатнике их, казалось, не убавлялось. Тесто разбухало в желудке. Пить хотелось неимоверно, но он понимал — если попьет, место закончится совсем.
Через пятнадцать минут он начал потеть. Лоб покрылся испариной. Челюсти ныли от жевания этой резины.
— Может, хватит? — буркнул он, отдуваясь.
— Дно не вижу, — отозвалась Катя. — В Африке, Андрей, люди мечтают о таком ужине. Не позорься. Преодолевай трудности.
Он съел еще ложку. Горло сжалось спазмом. Организм вопил: «Хватит!». Еда стояла где-то у основания языка. Ему стало дурно. Живот раздулся, ремень джинсов врезался в бока, причиняя боль. Он чувствовал себя фаршированной уткой.
А макарон оставалось еще больше половины.
Он посмотрел на часы на стене. Матч шел уже двадцать минут. Самый разгар.
— Катя, — прохрипел он. — Я не могу. Меня сейчас стошнит.
— А ты не жуй, ты глотай, — ласково посоветовала она. — Витамины. Углеводы. Сила.
Андрей подцепил вилкой очередной слипшийся комок. Поднес ко рту. Запах вареного теста, пресный, тяжелый, ударил в нос. Его передернуло. Рвотный позыв был таким сильным, что у него выступили слезы. Он с грохотом уронил вилку.
— Всё! — заорал он. — Сдаюсь! Хватит! Не могу я это жрать!
Он оттолкнул салатник. Тот проехал по столу и замер на краю.
— Слабак? — уточнила Катя, не меняя позы. — Нытик? Тряпка?
Андрей тяжело дышал. Ему было плохо. Физически плохо. И стыдно. Он вдруг очень ярко, до тошноты, представил, что чувствовал вчера его семилетний сын, когда в него пихали ледяную манку. Он почувствовал себя тем самым маленьким, беспомощным узником перед огромной тарелкой.
Он поднял глаза на жену. Потом перевел взгляд в коридор, где стоял сын.
— Паш... — хрипло сказал Андрей. — Прости. Я... я был идиотом. Олухом царя небесного.
Он повернулся к Кате. Вид у него был жалкий. Потный, красный, раздувшийся.
— Ты победила. Я понял. Убирай эту дрянь. И... пульт дай, пожалуйста. Там второй тайм скоро.
Катя встала. Взяла салатник. Спокойно подошла к мусорному ведру и с громким шлепком вывалила туда всё содержимое.
— Приятного просмотра, муженёк, — сказала она и положила пульт на стол. — Но запомни: ещё раз увижу насилие над едой — будешь неделю перловку без соли жевать. Кастрюлями.
Андрей судорожно кивнул, налил себе стакан воды и залпом выпил. Правило «Общества чистых тарелок» в этой квартире скончалось в страшных муках, погребенное под горой дешевых макарон.