На Игоря смотрели глаза. Они были чёрными, немигающими и нарисованными перманентным маркером на бугристой бледно-зеленой коже.
Игорь стоял в прихожей, держа в руке портфель, и чувствовал, как реальность, к которой он привык за тридцать пять лет жизни, медленно, со скрипом отклеивается от стен, словно дешевые обои. В квартире царила тишина. Та самая зловещая тишина, которая бывает в фильмах ужасов за секунду до того, как из шкафа выпрыгнет клоун с бензопилой.
Но клоуна не было. Был Борис.
Борис сидел за кухонным столом. Это был кабачок. Не просто овощ, а титан, патриарх грядки, зелёный дирижабль весом килограммов в пять. Он занимал почетное место главы семьи — стул Игоря. На его макушке, чудом держась на плодоножке, сидела любимая бейсболка Игоря с логотипом «Зенита». На «лице» криво, но с душой, были выведены густые брежневские брови и широкая, щербатая улыбка, от которой кровь стыла в жилах. А завершали образ солнечные очки-авиаторы, которые придавали Борису вид уставшего от жизни таксиста из Сочи.
Напротив Бориса сидела Лена. Жена.
Она держала чашку чая на весу, изящно отставив мизинец. Её лицо выражало ту степень спокойствия, которую достигают либо буддийские монахи после сорока лет медитации, либо пациенты закрытых лечебниц после ударной дозы галоперидола.
— Лен... — хрипло выдавил Игорь, роняя ключи. Звон металла о плитку прозвучал как выстрел.
Лена медленно, очень медленно повернула голову. Её взгляд был расфокусирован, а на губах блуждала блаженная полуулыбка. Она приложила палец к губам.
— Тш-ш-ш, — прошептала она, округляя глаза. — Тише, Игорёша. Ты сбиваешь его с мысли.
— Кого? — Игорь почувствовал, как у него дергается левое веко.
— Бориса, конечно, — она кивнула на овощ в кепке. — Он как раз рассказывает мне, как прошло лето на грядке. Представляешь, его чуть не склевал ворон, но Борис спрятался под листом лопуха. У него такая насыщенная жизнь... Драматичная. Не перебивай, это невежливо.
Игорь открыл рот, закрыл, снова открыл. Он хотел спросить, не перегрелась ли она, не пила ли что-то крепче чая, но ноги сами понесли его в гостиную. Он надеялся, что там, в зоне комфорта, перед телевизором, мир снова станет нормальным.
Он ошибся.
На диване сидела компания. Три кабачка-переростка.
Первый, самый толстый и пупырчатый, был одет в старый галстук Игоря, завязанный прямо на «талии». Второй, поменьше и поизящнее, был завернут в шёлковый платок, а на «голове» красовался кружевной чепчик, который Лена, кажется, носила в детском саду на утренниках. Третий, длинный и тощий, как палка сервелата, просто лежал поперек, уставившись нарисованным глазом в выключенный экран телевизора.
Игорь попятился. Спиной он врезался в косяк двери ванной. Дверь приоткрылась. Оттуда пахло лавандовой пеной и безумием.
Он заглянул внутрь.
В ванне, в шапке белоснежной пены, дрейфовал маленький цукини. На бортике стояла резиновая уточка. Овощ был заботливо обернут в мочалку.
— Сынок любит купаться перед сном, — раздался голос Лены прямо над ухом Игоря. Она подошла неслышно, как ниндзя. — Он капризничал весь день. Говорил, что ему тесно в ящике. Пришлось устроить спа-процедуры.
Игорь медленно сполз по косяку на пол. Борис из кухни продолжал улыбаться своей жуткой нарисованной улыбкой. Кажется, он подмигнул.