— А ты, значит, уши развесил и поплыл? — Вероника не смотрела на мужа, её взгляд был приклеен к экрану смартфона, где с бешеной скоростью мелькали фотографии. — «Оформление по ТК», «белая зарплата», «соцпакет». Максим, тебе тридцать пять лет, а ты ведешь себя как наивный школьник, которому пообещали конфетку за то, что он сядет в фургон к незнакомому дяде.
Максим аккуратно положил трудовой договор на край кухонного стола, стараясь не угодить в липкое пятно от пролитого утром варенья. Бумага была плотной, дорогой, с золоченым вензелем в шапке. Она выглядела чужеродным элементом на их кухне, где обои на стыках слегка отходили, а линолеум у холодильника был протерт до черноты. Он чувствовал себя победителем, который принес домой мамонта, но вместо благодарности получил ушат ледяной воды.
— Вероника, посмотри на цифры, — устало, но с надеждой в голосе произнес он, пододвигая к ней стул. — Сто двадцать тысяч на руки. Плюс премии за переработки. Это новый «Майбах», длинная база. Там салон стоит дороже, чем вся наша квартира. Машина обслуживается в сервисе, мне не надо будет лежать под ней в яме по локоть в мазуте. Моя задача — просто плавно вести и открывать дверь. График — два через два. Мы за год ипотеку закроем, понимаешь?
Жена наконец оторвалась от телефона. Её лицо было перекошено брезгливой гримасой, словно она только что раскусила гнилой орех. Она резко развернула смартфон экраном к Максиму. На фото была женщина — эффектная брюнетка в строгом, но облегающем деловом костюме, выходящая из офисного центра.
— Вот это — твой работодатель? — палец Вероники с облупившимся маникюром тыкнул в экран. — Алина Вячеславовна, владелица сети клиник. Я зашла к ней в профиль. У неё ни мужа, ни детей, только собачка и фотки с курортов. Ты думаешь, ей водитель нужен? Ей нужен мальчик на побегушках с функцией «принеси-подай-ублажи».
Максим тяжело вздохнул, наливая себе воды из графина. Он ожидал чего угодно: споров о графике, обсуждения маршрутов, но только не этого бреда.
— Ник, не начинай. Это серьезная компания. Меня проверяла служба безопасности, я сдавал тесты на знание города, на стрессоустойчивость. Там штат водителей — пять человек. Это работа, понимаешь? Просто работа. Возить человека из точки А в точку Б. Какая разница, как она выглядит? Я буду видеть только её затылок в зеркале заднего вида.
— Затылок? — Вероника фыркнула, вставая из-за стола и начиная нервно ходить по тесной кухне. — Ты себя в зеркало видел? Ты же у меня видный мужик, когда помоешься и побреешься. А она — хищница. Я таких баб за версту чую. Сначала ты её на работу возишь, потом она попросит в химчистку заехать, потом сумки до квартиры донести, а потом «ой, Максим, у меня кран потек, посмотри». И ты, как телок, пойдешь смотреть её кран!
Максим почувствовал, как внутри начинает закипать глухое раздражение. Он полдня провел в напряжении, стараясь произвести впечатление на собеседовании, прошел жесткий отбор среди двух десятков кандидатов, а теперь должен оправдываться за то, чего даже не совершал.
— Ты слышишь себя? — он повысил голос, но тут же осекся, вспомнив про тонкие стены. — Я принес реальный вариант вылезти из долгов. Ты же сама пилила меня прошлый месяц, что сапоги зимние купить не на что. А теперь, когда деньги лежат на столе — в виде договора, заметь! — ты устраиваешь сцену ревности к фотографии в интернете.
Вероника резко остановилась, упершись руками в бока. Её халат распахнулся, открывая застиранную футболку. В этом жесте не было ничего домашнего, только угроза.
— Я не ревную, я думаю головой, в отличие от тебя! — отчеканила она. — У богатых свои причуды. Сегодня ты водитель, а завтра — личная игрушка. Думаешь, я не знаю, как эти «бизнес-леди» расслабляются? Им скучно, Максим. Им нужно мясо. Свежее, послушное мясо за рулем. Ты будешь сидеть в машине часами, пока она там, — она неопределенно махнула рукой в сторону окна, — решает вопросы в саунах или ресторанах. А потом повезешь её, пьяную и веселую, домой. И что, ты хочешь сказать, у тебя ничего не шевельнется, когда она начнет к тебе приставать?
— Да кому я нужен?! — Максим ударил ладонью по столу, так что чашка с чаем подпрыгнула. — Я наемный персонал! Функция! У неё таких, как я, десяток в подчинении. Я просто хочу нормально зарабатывать, Вероника!
Она смотрела на него холодным, оценивающим взглядом, будто сканировала на наличие скрытых дефектов. Её паранойя была непробиваемой броней. Ей было плевать на его профессионализм, на его стаж, на его желание обеспечить семью. В её картине мира любой контакт мужа с успешной женщиной автоматически приравнивался к измене. Она подошла к нему вплотную, нависая над сидящим мужчиной, и её голос зазвучал с металлическими нотками, не терпящими возражений.
— Я видела её фото в интернете, она же молодая и одинокая! Ты будешь возить её по ресторанам и ждать в машине, пока она развлекается? Я знаю, чем это заканчивается! Или ты идешь в таксопарк возить потных мужиков, или собирай вещи! — истерила жена, проверяя навигатор в телефоне мужа, судорожно просматривая историю его сегодняшних передвижений, словно искала подтверждение того, что он уже успел заехать не туда.
Максим смотрел на её дрожащие пальцы, бегающие по экрану его телефона, который он неосмотрительно оставил на зарядке. Она рылась в его жизни, как енот в мусорном баке, выискивая грязь там, где её не было.
— Отдай телефон, — тихо сказал он.
— Нет! — она отдернула руку. — Я хочу убедиться, что ты не ездил к ней домой на «тест-драйв». Знаю я эти проверки. Сначала руль покрутить, потом еще кое-что.
— Ты бредишь, — Максим закрыл лицо руками. — Это просто работа за сто двадцать тысяч.
— Это не работа, это проституция! — отрезала Вероника. — Мне такие деньги не нужны. Грязные деньги. Ты будешь приходить домой и пахнуть её духами. Я этого не потерплю. Либо мы живем честно и бедно, но с чистой совестью, либо ты катишься к своей Алине Вячеславовне прямо сейчас. Выбор за тобой.
Договор на столе, казалось, начал сворачиваться от напряжения, висевшего в воздухе. Золотой вензель тускло блестел в свете дешевой кухонной лампы, обещая другую жизнь, но путь к ней преграждала женщина в застиранной футболке с безумным блеском в глазах.
Максим молчал, глядя на свои руки. Пальцы, привыкшие крепко держать руль, сейчас мелко дрожали, выдавая тотальную внутреннюю капитуляцию. Он попытался сделать последний рывок, цепляясь за остатки здравого смысла, как утопающий за скользкую корягу. Он потянулся к ящику стола, достал оттуда потрепанный блокнот, в котором они вели семейный бюджет, и швырнул его перед женой.
— Вероника, сядь и послушай, — его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Открой страницу за прошлый месяц. Видишь? Стоматолог — минус сорок тысяч. Твой зуб, помнишь? Мы взяли это с кредитки. А теперь посмотри сюда. Диван в гостиной — пружина скоро проткнет обшивку, спать невозможно. Ты сама жаловалась на спину неделю назад. А здесь? Отпуск. Мы три года нигде не были, кроме дачи твоей мамы с её бесконечными грядками. Этот контракт — это не «проституция», это решение всех наших проблем. Мы за полгода закроем кредитки, починим зубы, купим нормальную кровать. Просто посмотри на цифры!
Вероника даже не опустила глаз. Она смотрела сквозь блокнот, сквозь цифры, словно они были написаны на иностранном языке, который она презирала. Для неё математика бедности была привычной и безопасной зоной комфорта, а перспектива богатства, сопряженная с риском потери контроля, вызывала животный ужас.
— Мне не нужен новый диван, если на нем будет спать муж, который днем возит любовницу, — ледяным тоном отрезала она. — Ты думаешь, ты меня купишь? Думаешь, сунешь мне эти бумажки, и я закрою глаза на то, что ты будешь торчать в машине с этой... — она скривилась, не находя подходящего цензурного слова, — с этой напомаженной куклой? Мне плевать на зубы, Максим. Мне важно, чтобы ты был мужиком, а не обслугой для богатых шлюх.
Она резко выдвинула стул, с грохотом проехав ножками по линолеуму, и села напротив него. Теперь их лица разделяли всего полметра тяжелого, удушливого воздуха.
— Звони, — приказала она.
— Кому? — Максим опешил, хотя холодок предчувствия уже пробежал по спине.
— Ей. Или кто там тебя нанимал. Кадровичке этой. Звони прямо сейчас, при мне. Ставь на громкую связь.
— Вероника, сейчас восемь вечера, — попытался сопротивляться он, чувствуя, как петля затягивается. — Это непрофессионально. Я не буду беспокоить людей в нерабочее время. Я завтра утром напишу отказ, если ты так хочешь.
— Нет, — она покачала головой, и в её глазах зажегся фанатичный огонек инквизитора. — Ты позвонишь сейчас. Я не собираюсь всю ночь ворочаться и думать, передумаешь ты к утру или нет. Я хочу слышать это сейчас. Если ты этого не сделаешь, Максим, я клянусь, я соберу вещи и уйду к маме. И подам на развод. Жить с предателем я не буду.
Это был блеф, и Максим это знал. Она никуда бы не ушла, ей было некуда идти, да и мама её не приняла бы с распростертыми объятиями. Но у него не было сил проверять крепость её истерики. Он был измотан. Многолетняя привычка уступать, лишь бы в доме было тихо, сработала как безусловный рефлекс.
Он медленно, словно во сне, разблокировал телефон. Нашел номер HR-менеджера, с которой общался днем. «Елена Викторовна (Авангард)». Палец завис над зеленой кнопкой. Ему было физически больно нажимать её. Он понимал, что сейчас собственноручно спустит свою карьеру в унитаз.
— Громкую, — напомнила Вероника, скрестив руки на груди и подавшись вперед, как хищная птица.
Пошли гудки. Длинные, тягучие. Максим молился, чтобы никто не ответил. Чтобы телефон был выключен. Но на третьем гудке трубку сняли.
— Да, Максим? — голос женщины был удивленным, но вежливым. — Что-то случилось? Вы по поводу завтрашнего оформления?
Максим поднял глаза на жену. Вероника кивнула, беззвучно шевеля губами: «Говори».
— Добрый вечер, Елена Викторовна. Извините за поздний звонок, — язык казался распухшим и неповоротливым. Максим чувствовал, как краска стыда заливает шею. — Я... я не смогу выйти завтра. И вообще. Я вынужден отказаться от предложения.
В трубке повисла тишина. Не звенящая, а плотная, деловая тишина, в которой человек на том конце провода перестраивал свои планы и ставил жирный крест на кандидате.
— Вот как, — голос Елены Викторовны стал сухим, как осенний лист. — Очень жаль. Мы рассчитывали на вас, Максим Сергеевич. Вы прошли серьезный отбор, мы отказали другим кандидатам. Могу я узнать причину? Вас не устроили условия?
Максим судорожно сглотнул. Вероника смотрела на него не мигая, контролируя каждое слово.
— Нет, условия отличные... Просто... семейные обстоятельства. Жена против графика. Извините.
— Понятно, — в голосе кадровика прозвучало откровенное презрение, смешанное с жалостью. — Что ж, спасибо, что предупредили сейчас, а не завтра утром. До свидания.
Короткие гудки прозвучали как выстрелы. Максим опустил телефон на стол. Экран погас, и вместе с ним погасла надежда на нормальную жизнь. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным.
Вероника же, напротив, словно напиталась энергией. Она расслабилась, плечи опустились, на лице появилась мягкая, почти материнская улыбка. Она победила. «Опасность» миновала.
— Ну вот и умница, — проворковала она, протягивая руку и накрывая его ладонь ладонью. — Видишь? Ничего страшного не случилось. Зато совесть чиста. Зато семья сохранена. Ты же у меня молодец, Максимка. Я знала, что ты правильный выбор сделаешь.
Она встала, подошла к холодильнику и сняла с магнитика сложенный вчетверо листок бумаги, вырванный из какой-то бесплатной газеты.
— Я тут тебе уже кое-что присмотрела, пока ты там по собеседованиям шлялся, — она положила листок перед ним, прямо поверх «золотого» трудового договора, который теперь можно было использовать разве что для растопки. — Вот, смотри. Требуются водители категории «D». Городские перевозки. Маршрутное такси. Автопарк наш, местный, в промзоне.
Максим тупо уставился на объявление. Жирным шрифтом было выделено: «Зарплата сдельная, график гибкий».
— Вероника, это маршрутки, — тихо сказал он. — Это старые «Газели». Это ад. Там платят копейки, план такой, что в туалет сходить некогда. Там контингент...
— Зато без баб! — перебила она бодро. — Никаких тебе бизнес-леди в мини-юбках. Будешь возить бабушек на рынок и рабочих на завод. Честный труд, Максим. И коллектив мужской, и соблазнов никаких. А то, что меньше платят — ничего, пояса затянем. Главное — семья крепкая. Завтра с утра поедешь и оформишься. Я уже позвонила, узнала, там всегда люди нужны.
Она погладила его по голове, как нашкодившего щенка, которого только что простили за лужу на ковре.
— Иди умывайся, я ужин разогрею. Котлеты есть.
Максим сидел неподвижно. Он смотрел на бумажку с телефоном автопарка, и ему казалось, что это приговор. Он только что отказался от «Мерседеса» с климат-контролем ради дребезжащего ведра с гайками, пропитанного запахом перегара и дешевого табака. Но самое страшное было в том, что он не чувствовал злости. Только бесконечную, серую усталость человека, который добровольно зашел в камеру и закрыл за собой дверь, потому что так велел надзиратель.
Запах въелся в кожу. Это был не просто запах, а тошнотворный коктейль из перегоревшего масла, дешевого табака «Прима», которым дымили сменщики в салоне, и кислого духа чужих, немытых тел. Максим чувствовал его даже сквозь слой геля для душа, даже после того, как тер себя мочалкой до красноты. Этот смрад стал его второй кожей, невидимым скафандром, который он надевал каждое утро в четыре тридцать, чтобы отправиться в ад.
Ключ с трудом повернулся в замке. Дверь открылась, и Максим, шатаясь от усталости, ввалился в прихожую. Его куртка, некогда синяя, теперь отливала серым налетом дорожной пыли и копоти. Руки, которые он раньше берег, теперь были украшены траурной каймой под ногтями — мазут не брало ни одно мыло. Спина ныла тупой, тягучей болью в пояснице: двенадцать часов за рулем разбитой «Газели», где амортизаторы умерли еще в прошлом десятилетии, давали о себе знать.
Вероника вышла из комнаты почти сразу. Она окинула его цепким взглядом с ног до головы. В нормальной семье жена бы ужаснулась, увидев мужа в таком состоянии — с серым лицом, с потухшими глазами, похожего на выжатый лимон. Но на лице Вероники проступило странное, пугающее удовлетворение.
— Фу, ну и амбре, — сказала она, но в голосе не было брезгливости, скорее, констатация факта. Она подошла ближе, демонстративно втягивая носом воздух. — Бензином несет за версту. И куревом.
— Я не курю, ты же знаешь, — глухо отозвался Максим, стягивая тяжелые ботинки. — Пассажиры курят на остановках, дым в салон тянет. И Вася, сменщик, дымит прямо в кабине, пока греется.
— Ну и пусть, — Вероника по-хозяйски хлопнула его по плечу, словно проверяла круп лошади. — Зато сразу видно — мужик работал, а не духи женские перебирал. Давай куртку сюда.
Она ловко стянула с него верхнюю одежду, но не повесила на вешалку, а принялась привычно прощупывать карманы. Это был ритуал. Каждый вечер, встречая его с маршрута, она искала улики. Чеки, записки, чужие волосы — что угодно. Максим стоял, опустив руки, и безвольно наблюдал за этим унизительным обыском.
На пол со звоном посыпалась мелочь — сдача, которую он в спешке распихивал по карманам, когда пассажиры передавали за проезд на ходу. Десятки, пятерки, рубли раскатились по ламинату грязными металлическими брызгами.
— Опять мелочь, — проворчала Вероника, приседая и начиная собирать монеты. — Хоть бы раз крупные принес. Сколько сегодня?
— Две с половиной, — Максим прошел на кухню и тяжело опустился на табурет. — План подняли. Михалыч сказал, солярка подорожала, теперь отдаем больше. И колесо пробил на Ленина, пришлось в шиномонтаж за свои.
Вероника зашла следом, высыпая горсть монет в старую банку из-под кофе.
— Две с половиной — это деньги, Максим. За месяц выйдет пятьдесят. Нормально. Нам хватит, если шиковать не будем. Зато спишь дома, а не в командировках с блудницами.
Она поставила перед ним тарелку с макаронами и дешевой сосиской, которая при варке разбухла и лопнула, показав рыхлое, розовое нутро.
— Вероника, я больше не могу, — тихо сказал Максим, глядя на сосиску. — У этой машины сегодня опять сцепление провалилось. Я полчаса лежал под ней в луже на конечной, чтобы дотянуть до парка. Пассажиры орут, матерятся. Сегодня бабка одна клюкой мне по стеклу ударила, потому что я не там остановил. Там нет людей, Вероника, там зверинец. Я прихожу домой и хочу просто сдохнуть.
— Не ной! — резко оборвала она его, наливая чай. — Ты мужик или кисейная барышня? «Клюкой ударили», «под машиной лежал». Все так работают! Отец мой всю жизнь на заводе пахал, и ничего, не развалился. Зато ты под присмотром. Я знаю, что ты на маршруте, у меня трекер стоит. Я вижу, как ты ездишь: круг за кругом, от рынка до вокзала. И мне спокойно.
— Тебе спокойно? — Максим поднял на неё воспаленные глаза. — А мне? Я деградирую. Я превращаюсь в быдло. Я сегодня чуть морду не набил мужику, который пиво разлил в салоне. Я забыл, когда мы в последний раз нормально разговаривали, а не считали копейки. Та работа... там был шанс выбраться из этого дерьма.
— Та работа была бы концом нашей семьи! — Вероника швырнула кухонное полотенце на стол. — Ты бы там насмотрелся на красивую жизнь, на этих ухоженных стерв, и я бы тебе стала противна. Я тебя спасла, дурака! Сейчас ты грязный, уставший, воняешь бензином — да. Зато ты мой. На тебя ни одна шалава не посмотрит. Ты безопасен, Максим. Понимаешь? Безопасен для семьи.
Она подошла к нему сзади и обняла за плечи, уткнувшись носом в его грязную голову. Ей действительно нравился этот запах. Запах его безысходности. Запах её контроля.
— Ешь давай, — прошептала она ему на ухо. — Остынет. И телефон дай сюда, я проверю, кто тебе там в мессенджере написывал днем.
Максим молча достал смартфон и положил на стол. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно умирает, уступая место холодной, темной пустоте. Он взял вилку и воткнул её в разваренную сосиску. Ему было все равно. Он был просто деталью механизма, который крутился по кругу: от рынка до вокзала, от скандала до скандала, в никуда.
День зарплаты в квартире Максима и Вероники напоминал не праздник, а мрачные поминки по несбывшимся надеждам. На кухонном столе лежала кучка мятых, засаленных купюр разного достоинства — итог месяца унижений, ранних подъемов и бесконечной гонки по городским пробкам. Эти деньги пахли не свежей типографской краской, как те, что обещали в контракте с клиникой, а грязью, чужими руками и безысходностью.
Максим сидел перед этой жалкой стопкой, невидящим взглядом уставившись в работающий телевизор. Там, как назло, шел репортаж с открытия нового медицинского центра. На экране, сияя голливудской улыбкой и безупречной укладкой, красную ленточку перерезала Алина Вячеславовна. Рядом с ней стоял высокий, подтянутый мужчина в строгом костюме — её новый водитель, который держал зонт над головой начальницы. Он выглядел уверенным, спокойным и сытым.
— Сорок две тысячи, — глухо произнес Максим, не отрывая глаз от экрана. — Сорок две тысячи рублей. Это всё, что я заработал. Вычли за ремонт бампера, за перерасход солярки, штраф за опоздание на минуту. Вероника, этого едва хватит, чтобы закрыть коммуналку и купить еды. У меня ботинки развалились, подошва каши просит.
Вероника, которая в этот момент нарезала хлеб, даже не обернулась. Её движения были резкими, нервными.
— Хватит ныть! — рявкнула она, с силой опуская нож на доску. — Опять ты на свою кралю пялишься? Выключи этот ящик! Смотрит он, слюни пускает. Жалеешь, да? Жалеешь, что не ты там зонтик держишь и в рот ей заглядываешь?
Максим медленно перевел взгляд на жену. Впервые за долгое время в его глазах не было покорности — только холодная, черная ненависть.
— Я жалею, что послушал тебя, — тихо, но отчетливо произнес он. — Посмотри на меня, Вероника. В кого я превратился? Я выгляжу как бомж. У меня руки не отмываются. Я стал нервным, дерганым. Я ненавижу свою жизнь. А тот парень в телевизоре — он просто делает свою работу и получает за это сто двадцать штук. А я вожу пьяное быдло за копейки, потому что у тебя в голове тараканы размером с слона!
— Замолчи! — Вероника развернулась к нему, сжимая нож в руке так, что побелели костяшки. — Ты смеешь меня упрекать? Я семью спасла! Да, денег мало. Да, тяжело. Но ты приходишь домой ко мне! Ты не шляешься по ресторанам, не ждешь эту суку у подъездов, не возишь её на корпоративы! Ты здесь, под боком. Грязный, бедный, но мой!
— Твой? — Максим горько усмехнулся, вставая из-за стола. — Я не твой, Вероника. Я вещь. Я твоя собака на цепи. Тебе не нужен муж-добытчик, тебе не нужен успешный мужчина. Тебе нужен неудачник. Потому что неудачник никуда не денется. Кому я нужен такой? Вонючий, уставший, без денег? Ты специально меня туда загнала, чтобы я сгнил в этой маршрутке, лишь бы твоя больная ревность успокоилась.
— Да! — закричала она, брызгая слюной. — Да, специально! И что? Зато я сплю спокойно! Я лучше буду жрать пустые макароны, чем думать, с кем ты там кувыркаешься в «Мерседесе»! Ты думаешь, ты крутой водитель? Ты ноль без палочки, Максим! Ты обычный шоферюга! Твое место — баранку крутить на «Газели», а не в элитные водители лезть. Там нужны лощеные, хитрые, а ты — валенок! Я тебя на землю опустила, чтобы ты не разбился!
Эти слова ударили больнее пощечины. Она не просто контролировала его — она презирала его. Она наслаждалась его падением, потому что на фоне его ничтожества она чувствовала себя хозяйкой положения. Она питалась его неудачами.
Максим схватил со стола стопку купюр и с силой швырнул их в лицо жене. Бумажный дождь из грязных десяток и соток осыпал её, но Вероника даже не моргнула. Она стояла, торжествующе улыбаясь, словно это был салют в её честь.
— Подавись ты этими копейками, — прохрипел он. — Ты добилась своего. Я никуда не уйду. Знаешь почему? Потому что у меня нет сил. Ты высосала из меня всё. Я пустой. Я буду работать на этой чертовой маршрутке, буду приносить тебе эти гроши, буду гнить заживо. Радуйся, Вероника. Ты победила. У тебя теперь есть собственный ручной зомби.
Он тяжело опустился обратно на стул, сгорбившись, словно на его плечи положили бетонную плиту. Внутри всё выгорело. Не было желания ни хлопнуть дверью, ни собрать вещи, ни ударить. Было только вязкое, липкое безразличие.
Вероника медленно, не торопясь, опустилась на колени и принялась собирать разбросанные деньги. Она ползала по полу, подбирая каждую бумажку, разглаживала их на колене и аккуратно складывала в стопочку.
— Вот и хорошо, — бормотала она себе под нос, не глядя на мужа. — Вот и поговорили. Перебесился и хватит. Завтра опять на смену. Ботинки клеем зальем, еще походят. Ничего, Максимка, проживем. Главное, что мы вместе. Главное, что никто чужой не лезет.
Она встала, положила собранные деньги в ящик и поставила перед ним тарелку с остывшим ужином.
— Ешь.
Максим молча взял вилку. Он жевал холодную, безвкусную еду, глядя в одну точку на стене. Он понимал, что жизнь закончилась. Не было ни скандала с битьем посуды, ни развода, ни драмы. Произошло нечто гораздо более страшное — окончательное и бесповоротное смирение. Он остался в этой кухне, с этой женщиной, в этой удушающей бедности навсегда. Клетка захлопнулась, и ключ был выброшен в мусорное ведро вместе с мечтами о самоуважении…