— О, явилась — не запылилась, — гаркнул Сергей, развалившись на диване и едва не опрокинув локтем стоявшую на подлокотнике початую полторашку дешёвого пива. — А мы тут как раз думаем, кто нам метнётся до магазина, а то горючее на исходе.
Марина застыла в дверном проёме гостиной, так и не сняв сумку с плеча. В нос ударил густой, спёртый запах перегара, смешанный с ароматом дешёвых сухариков и, почему-то, грязных носков. Она рассчитывала вернуться домой и просто упасть лицом в подушку после двенадцатичасовой смены на ногах, где каждый второй клиент считал своим долгом вынуть из неё душу. Но вместо желанной тишины её встретил настоящий притон.
В её квартире, в её гостиной, которую она так старательно обставляла и вылизывала каждые выходные, сидели трое. Сергей занимал почти половину дивана, закинув ноги на журнальный столик. На кресле с ногами забрался Витёк — его вечный школьный приятель, который нигде не работал уже лет пять и существовал, видимо, за счёт фотосинтеза и халявных угощений. Третий, которого Марина видела пару раз мельком, сидел прямо на полу, прислонившись спиной к тумбочке под телевизором, и стряхивал крошки от чипсов прямо на ворс ковра.
— Чего встала, как неродная? — продолжил муж, видя, что жена молчит. — Проходи, присаживайся, если место найдёшь. Хотя не, сначала организуй нам поляну. Пацаны голодные.
— Серёжа, что здесь происходит? — ледяным тоном спросила Марина, медленно опуская сумку на пол. — Почему вы в обуви? В комнате?
Она перевела взгляд на ноги Витька. Тот даже не удосужился разуться. Его грязные ботинки с налипшими комьями уличной грязи покоились на светлой обивке кресла. На том самом кресле, где Марина любила читать по вечерам. Грязь уже успела подсохнуть и серыми чешуйками осыпалась на сиденье.
— Да ладно тебе, Марин, чё ты начинаешь? — лениво протянул Витёк, открывая очередную пачку сухариков и разрывая упаковку так, что половина содержимого разлетелась по комнате. — Мы ж культурно сидим, общаемся. Деловые вопросы перетираем.
— Деловые вопросы? — переспросила она, глядя, как Сергей делает глоток из горла и громко рыгает, даже не прикрыв рот рукой. — Это какие же? У кого стрельнуть сотку на проезд?
— Ты давай не умничай! — нахмурился Сергей, и его лицо сразу приобрело то самое неприятное выражение, которое появлялось у него после третьей бутылки — смесь наглости и тупой агрессии. — Друзья пришли ко мне. Понимаешь? Ко мне! А ты, вместо того чтобы стол накрыть, стоишь тут и настроение портишь.
Марина обвела взглядом комнату. На полированном столике уже красовались жирные пятна от копчёной рыбы. Ковёр — её гордость, пушистый бежевый ковёр, который она заказывала по интернету и ждала месяц, — был залит чем-то тёмным и липким. Скорее всего, кто-то из «деловых партнёров» опрокинул стакан и даже не подумал вытереть. В углу валялись пустые пластиковые бутылки, скомканные пачки из-под сигарет, хотя в квартире курить было строжайше запрещено.
— Я тебя спрашиваю: почему вы в обуви? — повторила она, чувствуя, как внутри начинает закипать глухая, тяжёлая злоба. — И кто разрешил курить в зале?
— Ой, да не нуди ты! — отмахнулся муж, словно от назойливой мухи. — Проветришь потом. У нас тут мужской разговор. А ты давай, дуй на кухню. Сделай бутербродов с колбасой нормальных, а то этой сухомяткой только язву наживать. И это...
Он сделал паузу, многозначительно переглянувшись с Витьком, который одобрительно хмыкнул.
— Водки возьми, — скомандовал Сергей, вальяжно почесывая живот через растянутую футболку. — Пиво не берёт уже, сам видишь. Душа требует продолжения банкета. Так что давай: одна нога здесь, другая — там. Карточка на тумбочке вроде валялась, если я её не пропил ещё.
Третий приятель, который сидел на полу, вдруг загоготал, выплёвывая изо рта недожёванную еду:
— Во даёт Серёга! Строит бабу как надо. Учись, Витёк, пока мы живы.
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Точнее, узнавала, но гнала от себя эту картинку последние полгода. Он сидел перед ней — расплывшийся, потный, с мутными глазами, уверенный в том, что он царь и бог в этой квартире, на которую не дал ни копейки. Он искренне считал, что она сейчас побежит исполнять его прихоти.
— Ты меня слышал вообще? — тихо произнесла Марина, чувствуя, как пульс начинает стучать в висках. — Убирайте всё это. И чтобы через пять минут духу вашего тут не было!
Сергей удивлённо вытаращил глаза. Он явно не ожидал отпора. Привык, что Марина обычно молча уходила в спальню или начинала тихо ворчать, убирая за ним свинарник. Но сегодня что-то пошло не так.
— Ты чё, глухая? — он привстал с дивана, и его лицо налилось кровью. — Я сказал: метнулась за водкой и закуской! Перед пацанами меня не позорь. Я кому сказал?!
— Я не нанималась обслуживать твоих друзей-алкашей! Если тебе так важно поить их за наш счёт, то делай это в подворотне, а не в моей квартире!
В комнате стало слышно, как работает холодильник на кухне. Витёк перестал жевать, а третий приятель замер с бутылкой у рта. Сергей медленно сжал кулаки. Его авторитет трещал по швам, и он не собирался этого терпеть в собственном, как он считал, доме.
Марина не стала дожидаться, пока муж перейдёт от угроз к действиям. Внутри неё словно оборвалась последняя струна, которая удерживала её терпение все эти годы. Она молча, не говоря ни слова, прошла в центр комнаты, прямо к журнальному столику, который был завален объедками.
Сергей ухмыльнулся, решив, что жена смирилась и сейчас начнёт прибирать за ними как миленькая. Он даже подмигнул Витьку — мол, смотри, как надо воспитывать. Но в следующую секунду ухмылка сползла с его лица, сменившись гримасой ужаса и непонимания.
Марина резко, с силой, на которую, казалось, не была способна уставшая женщина, смахнула рукой всё, что стояло на столе. Звон разбитого стекла резанул по ушам. Полные и пустые бутылки, стаканы, тарелка с нарезанной рыбой, пепельница, полная окурков, — всё это полетело на пол, прямо под ноги ошалевшим гостям. Тёмное пиво вперемешку с пеплом мгновенно начало впитываться в тот самый бежевый ковёр, превращая его в грязную, липкую тряпку. Осколки стекла брызнули во все стороны; один из них отскочил и царапнул Витька по ноге.
— Ты чё творишь, дура?! — заорал Сергей, вскакивая с дивана так резко, что чуть не упал, поскользнувшись на рыбьем хвосте. — Ты совсем берега попутала?! Это же денег стоит!
— Вон отсюда! — тихо, но так, что у присутствующих мороз по коже пробежал, произнесла Марина. Она стояла посреди этого хаоса, руки её тряслись, но не от страха, а от бешенства, которое искало выход. — Я сказала: вон пошли из моей квартиры! Оба!
Она повернулась к Витьку, который сидел, вжавшись в кресло, и прикрывался руками, словно ожидал удара.
— А ты, Витёк, вообще совесть потерял? — её голос зазвенел сталью. — Тебе тридцать пять лет, здоровый лось, а ты только и умеешь, что по чужим хатам шастать да на халяву жрать. У тебя дома, наверное, шаром покати, раз ты сюда припёрся свинячить. Вставай, я сказала! И дружка своего прихвати, пока я вас веником отсюда не вымела.
— Серёг, она чё у тебя, бешеная какая-то? — пролепетал третий приятель, опасливо поджимая ноги под себя, чтобы не наступить в лужу пива. — Мы так не договаривались. Мы же просто посидеть хотели культурно.
— Культурно? — Марина истерически хохотнула. — Культурно — это когда люди разуваются в прихожей. И когда приносят с собой что-то, кроме пустых желудков и наглости. А вы превратили мой дом в хлев. Посмотрите на себя! Вы же свиньи. Самые настоящие свиньи.
Сергей побагровел. Его кулаки сжимались и разжимались. Ему было стыдно перед «пацанами», но ещё больше его злило, что жена посмела открыть рот. Приятели смотрели на него с ожиданием — мол, ты мужик или кто? Разберись со своей бабой. Но Сергей видел в глазах Марины что-то такое, от чего ему становилось не по себе. Это был не просто скандал, это был бунт.
— Марин, ты сейчас перегибаешь, — прошипел он, делая шаг к ней. — Ты меня перед людьми позоришь. Заткнись и иди на кухню, пока я тебе...
— Что «пока ты мне что»? — перебила она его, делая шаг навстречу и глядя ему прямо в глаза. — Ударишь? Давай. Ну давай, попробуй. Только учти, Серёжа, что квартира эта на мне. И ипотеку плачу я. Если ты меня хоть пальцем тронешь, ты вылетишь отсюда быстрее, чем твои алкаши-дружки. А им я сейчас ускорение придам.
Она схватила с пола пустую пластиковую бутылку и замахнулась в сторону Витька. Тот не стал испытывать судьбу.
— Да ну нафиг, Серёг, мы пойдём, — быстро забормотал он, вскакивая с кресла прямо в грязных ботинках на чистый ламинат. — Ты давай там разбирайся со своей истеричкой, а мы потом как-нибудь созвонимся. Нездоровая тут атмосфера.
— Э, вы куда? Стоять! — рявкнул Сергей, пытаясь сохранить остатки авторитета. — Пиво ещё осталось. Мы не досидели.
Но «друзья» уже ломанулись в прихожую, толкаясь и матерясь. Им совершенно не улыбалось попасть под горячую руку разъярённой хозяйки, да и перспектива получить пустой бутылкой по голове не радовала. Через минуту хлопнула входная дверь, оставив в квартире звенящую, напряжённую тишину.
Марина и Сергей остались одни посреди разгромленной гостиной. В воздухе висел тяжёлый запах пролитого алкоголя и дешёвого табака. Под ногами хрустели чипсы и стекло. Сергей тяжело дышал, глядя на закрывшуюся дверь, потом медленно повернулся к жене. Его лицо исказила гримаса ненависти.
— Ну что, довольна? — прорычал он. — Разогнала пацанов. Теперь ты счастлива? Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты меня ниже плинтуса опустила.
— Я тебя опустила? — Марина с отвращением посмотрела на мужа, потом на грязное пятно на ковре. — Ты сам себя опустил, Серёжа, когда притащил в наш дом эту шваль. И когда позволил им гадить там, где мы живём. Посмотри, во что вы превратили комнату! Кто это убирать будет? Пушкин? Или, может, твой Витёк вернётся с тряпкой?
— Ты и будешь убирать, — выпалил Сергей, тыкая в неё пальцем. — Потому что ты баба, и это твоя обязанность. А если тебе что-то не нравится, то могла бы и промолчать. А не устраивать тут цирк.
— Обязанность? — тихо переспросила Марина, чувствуя, как внутри поднимается новая волна гнева, ещё сильнее прежней. — Моя обязанность — пахать на двух работах, чтобы оплачивать твои кредиты и кормить тебя, пока ты «ищешь себя» уже второй год? А твоя обязанность, значит, только жрать, срать и друзей водить?
— Не смей попрекать меня деньгами! — заорал Сергей, сорвавшись на визг. — Я муж, я глава семьи! А то, что у меня временные трудности, это не даёт тебе права так со мной разговаривать. Ты должна меня поддерживать, а не пилить.
Марина смотрела на него и понимала, что перед ней стоит абсолютно чужой человек. Жалкий, мелочный и невероятно наглый. И самое страшное — он искренне верил в свою правоту. Верил, что она должна быть прислугой и спонсором его разгульной жизни.
— Глава семьи... — с горечью усмехнулась она. — Глава семьи приносит деньги в дом и заботится о жене. А ты, Серёжа, просто паразит. Который присосался и не хочет отваливаться. Но знаешь что? Моё терпение кончилось. Сегодня был последний раз, когда я видела этот балаган.
— И чё ты сделаешь? — Сергей нагло ухмыльнулся, чувствуя, что физической угрозы больше нет. — Выгонишь меня? Да ты без меня загнёшься. Кому ты нужна-то будешь? Разведёнка с «прицепом» в виде ипотеки?
Слова мужа резанули по больному, но вместо слёз вызвали лишь холодную решимость. Марина поняла, что разговор окончен. Дальше будут только действия.
— «Разведёнка с прицепом», говоришь? — Марина медленно подошла к окну и распахнула его настежь, впуская в прокуренную комнату морозный уличный воздух. — А ты, Серёжа, не забыл, чей это «прицеп»? Ипотека на мне. Квартира на мне. Даже машина, на которой ты своих дружков катаешь, и та оформлена на меня. А ты у нас кто? Приживалка? Альфонс домашний?
Сергей побагровел от злости. Это было его самым слабым местом. Он терпеть не мог, когда жена напоминала ему о реальном положении дел. В его выдуманном мире он был непризнанным гением, бизнесменом, которому просто временно не фартит, а жена должна была молча подносить патроны и восхищаться его величием. Реальность же больно била по самолюбию.
— Ты меня куском хлеба попрекать вздумала?! — заорал он, брызгая слюной. — Я, между прочим, в поиске! Я прощупываю почву, ищу нормальную тему, чтобы вложиться. А не горбатиться на дядю за копейки, как ты. Ты просто узко мыслишь, Марин. Тебе бы всё стабильность да зарплата пятого и двадцатого. А я — масштабный человек!
— Масштабный человек? — Марина горько усмехнулась, пнув носком тапка пустую пивную банку. — Твой масштаб, Серёжа, — это диван и телевизор. Ты полгода назад уволился, потому что начальник на тебя «косо посмотрел». До этого тебя выгнали за пьянку. А ещё раньше ты «искал себя» целый год, пока я на трёх работах загибалась, чтобы мы с голоду не сдохли. Я устала. Я просто смертельно устала тащить на себе здорового мужика, который считает, что ему все должны.
Она прошла на кухню и вернулась с большим мешком для мусора. Демонстративно начала сгребать в него осколки тарелок и остатки еды. Сергей наблюдал за этим с выражением брезгливости на лице. Ему казалось унизительным, что с ним разговаривают как с нашкодившим котом.
— Да если бы ты меня поддерживала, я бы уже давно горы свернул, — начал он свою любимую песню, плюхнувшись обратно на диван прямо поверх крошек. — А ты вечно с кислой рожей. Ты в меня не веришь. Ты мою энергию глушишь. Вот пацаны меня уважают. Они видят потенциал. А ты только пилить умеешь. Меркантильная тварь, вот ты кто.
Марина замерла с мешком в руках. Слова мужа уже не ранили, они вызывали лишь глухое отвращение. Будто она смотрела на кучу грязи, которая вдруг обрела дар речи.
— Меркантильная? — переспросила она спокойным голосом, который пугал больше, чем крик. — Знаешь, Серёжа, когда мы поженились, у тебя были одни долги и старая «девятка». Я помогла тебе закрыть кредиты. Я одела тебя нормально, чтобы тебе не стыдно было на собеседования ходить. Я терпела твои «поиски себя». Но сегодня ты перешёл черту. Ты привел в мой дом грязь. В прямом и переносном смысле.
— Это и мой дом тоже! — взвизгнул Сергей, ударив кулаком по подлокотнику. — Мы в браке. Всё общее. По закону половина моя. Так что закрой рот и не вякай.
— А вот тут ты ошибаешься, дорогой, — Марина выпрямилась и посмотрела на него как на пустое место. — Квартиру эту мне подарили родители до свадьбы. Дарственная оформлена на меня. О ремонте и технике есть чеки, всё оплачено с моей карты. Ты сюда ни копейки не вложил. Так что твоего здесь — только трусы в ящике и зубная щётка. И то, щётку я покупала.
Сергей опешил. Он судорожно пытался вспомнить какие-то юридические тонкости, о которых слышал от знакомых, но в голове шумел алкоголь, и ничего умного на ум не приходило. Поняв, что аргументы кончились, он решил давить на жалость, смешанную с угрозой.
— Ах, вот ты как заговорила! — он изменился в лице, сделав голос жалобным и одновременно злобным. — Значит, выгоняешь мужа на улицу? Да? Я для неё всё, а она... Ну и вали, живи одна! С кошками своими. Сдохнешь ведь от тоски. Никто на тебя не посмотрит больше. Кому ты нужна, старая истеричка?
— Я лучше сдохну от тоски одна, чем проживу ещё хоть день в этом аду с тобой, — отрезала Марина, завязывая мусорный мешок тугим узлом. — Вставай, Серёжа. Концерт окончен. Собирай свои манатки.
— Никуда я не пойду, — Сергей демонстративно закинул ноги на стол прямо в лужу разлитого пива, пачкая носки. — Я тут прописан. Имею право жить. Вызовешь ментов — я им скажу, что ты меня бьёшь. Поняла? У меня тут вещи, мои права. Не выгонишь.
Он смотрел на неё с вызовом, уверенный, что сейчас она сдастся, заплачет и уйдёт в другую комнату. Как это бывало раньше. Но Марина не плакала. В её глазах зажёгся тот страшный огонёк, который появляется у женщин, когда им уже нечего терять.
— Ты правда думаешь, что я буду вызывать полицию? — тихо спросила она, подходя к шкафу в прихожей. — Нет, Серёжа. Полиции не будет. Я просто помогу тебе собраться, раз ты сам такой немощный.
— Руки убрал! — Марина вырвалась с неожиданной для самой себя силой. Её толчок был таким резким, что Сергей не удержался на ногах и, взмахнув руками, налетел спиной на вешалку. Та жалобно скрипнула.
Не давая ему опомниться, Марина схватила с полки его связку ключей и, распахнув входную дверь, с размаху швырнула их на лестничную площадку. Звон металла о бетон прозвучал как гонг.
— Твои права там! — рявкнула она, указывая на выход. — И если ты сейчас же не выметаешься следом за своими тряпками, я клянусь, Сергей, я возьму сковородку и проломлю твою «масштабную» голову. Мне уже всё равно, посадят меня или нет. Но терпеть тебя я больше не буду ни секунды.
Сергей посмотрел на неё и сглотнул. Он видел перед собой не ту Марину, которую можно было запугать криком или разжалобить нытьём. Перед ним стояла разъярённая женщина, доведённая до ручки. В её глазах читалась реальная угроза.
Бормоча проклятия, он начал судорожно сгребать с пола свои джинсы и свитера, прижимая их к груди как самое дорогое сокровище.
— Ты ещё пожалеешь, — шипел он, пятясь к выходу и спотыкаясь о порог. — Приползёшь ко мне на коленях, умолять будешь, чтобы вернулся! Дура психованная!
— Вон! — гаркнула Марина и со всей силы пнула его ботинок, валявшийся на проходе, в сторону лестницы.
Сергей выскочил на площадку, едва не выронив охапку одежды. Марина тут же с грохотом захлопнула дверь перед его носом. Щёлкнул один замок, затем второй, потом лязгнула ночная задвижка.
В квартире наступила звенящая тишина. Только слышно было, как за дверью Сергей матерится, собирая разбросанные вещи, и вызывает лифт.
Марина прислонилась спиной к холодной двери и медленно сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь освобождения. Она оглядела грязный коридор, кучу мусора, которую так и не вынесла, распахнутое окно, из которого тянуло холодом. Впервые за два года ей дышалось легко.
Она распахнула створки шкафа, где висела его одежда, и начала методично срывать вещи с вешалок, выбрасывая их прямо на грязный пол в коридоре.
— Э, ты чё творишь?! — заорал Сергей, вскакивая. — Не трогай куртку! Она денег стоит! Ты совсем больная!
— Это не вещи, Серёжа, это твой потенциал! — крикнула Марина, швыряя в кучу его джинсы и свитера. — Собирай и проваливай! Или я сейчас всё это в окно выброшу. И тебя следом.
В квартире запахло настоящей войной. Сергей понял, что на этот раз простым скандалом дело не кончится. Она действительно готова была вышвырнуть его, и это бесило его до чёртиков. Он бросился к ней, хватая за руки.
— А ну успокоилась! — прорычал он, дыша перегаром ей в лицо. — Ты не посмеешь. Я мужик. Я сказал: я остаюсь.
— Руки убрал!
— Ага, сейчас!
— Руки убрал, я сказала! — прошипела Марина и с силой оттолкнула мужа в грудь. В ней проснулась какая-то звериная ярость, та самая, что заставляет загнанную в угол кошку бросаться на волкодава. Она схватила его зимнюю куртку, которая валялась на полу, и швырнула её прямо в лицо Сергею. — Одевайся. И вали отсюда, пока я действительно не сделала что-то страшное.
Сергей поймал куртку, но одеваться не спешил. Он стоял, тяжело дыша и буравя жену ненавидящим взглядом. Его лицо пошло красными пятнами, а вены на шее вздулись. Ему казалось немыслимым, что эта женщина, которую он привык считать своей собственностью, своим удобным домашним комбайном, вдруг показывает зубы.
— Ты пожалеешь, Марин, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе прозвучала неприкрытая злоба. — Ты сейчас на эмоциях, дура. ПМС у тебя или что там ещё? Но завтра ты приползёшь. Будешь в ногах валяться, просить, чтобы я вернулся. А я подумаю. Ох, как я подумаю, нужна ли мне такая психопатка.
— Я приползу? — Марина рассмеялась, и этот смех был сухим и колючим, словно порыв холодного ветра. Она смотрела на мужа с искренним изумлением, будто впервые увидела его при свете дня, без розовых очков и пелены привычки. — Серёжа, ты действительно думаешь, что я буду скучать по твоим пьяным выходкам? По твоему храпу и вечному нытью? По тому, как ты воруешь деньги из моего кошелька? Ты переоцениваешь свою значимость в моей жизни. Ты не приз, ты — балласт. И я его сбрасываю.
Она схватила с пола его сумку, в которую он так и не удосужился сложить вещи, и швырнула её в открытую дверь подъезда. Сумка гулко ударилась о бетонную стену и раскрылась, выплюнув наружу пару футболок. Сергей дернулся, будто получил пощёчину.
— Ты совсем с катушек слетела, сука! — заорал он, лихорадочно хватая с пола джинсы и пытаясь натянуть их, прыгая на одной ноге. Его лицо перекосило от бессильной ярости. Смелость и вальяжность исчезли, остался только жалкий, испуганный мужичонка, которого выгоняют из тёплого гнезда. — Ты пожалеешь! Ты сдохнешь тут одна, никому не нужная! Я найду себе нормальную бабу, которая ценить будет. А ты... ты сгниёшь в этой ипотечной коробке!
— Вон! — тихо, но властно повторила Марина, указывая на дверь. — И ключи на тумбочку.
Сергей зашипел что-то нечленораздельное, схватил с вешалки свою шапку и демонстративно швырнул связку ключей на пол. Металл звякнул о ламинат, оставив на нём ещё одну царапину. Он выскочил на лестничную площадку, едва не споткнувшись о собственную сумку, и обернулся, чтобы выкрикнуть последнее проклятие, но Марина не дала ему этого шанса.
Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась с плотным глухим звуком, отрезая её от прошлого. Марина не просто закрыла замок, она дважды провернула «собачку» и накинула цепочку, словно боялась, что этот кошмар может просочиться обратно через замочную скважину.
Тишина. Наступившая тишина была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать руками. Больше никто не орал, не чавкал, не шаркал ногами. Марина прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. Ноги вдруг стали ватными, а руки задрожали так сильно, что она обхватила себя за плечи, пытаясь унять эту дрожь. Из груди вырвался странный звук — не то всхлип, не то смешок.
Она сидела на полу в прихожей, глядя на разбросанные вещи мужа, которые он не успел забрать, на грязные следы от ботинок Витька, на осколки стекла в гостиной. Ей следовало бы плакать, ведь её брак только что рухнул окончательно и бесповоротно. Пять лет жизни, пять лет попыток построить семью рассыпались в прах. Но слёз не было. Было только невероятное, опустошающее облегчение. Словно с плеч сняли бетонную плиту, которую она тащила в гору все эти годы.
— Всё, — прошептала она в пустоту. — Всё закончилось.
Марина заставила себя встать. Первым делом она подошла к окну и распахнула его настежь, впуская морозный ночной воздух. Он ворвался в квартиру, вытесняя запах перегара, дешёвых чипсов и гнилой семейной жизни. Она вдохнула полной грудью, чувствуя, как холод обжигает лёгкие. Это был запах свободы.
Затем она подошла к своему любимому бежевому ковру. Тот был безнадёжно испорчен: тёмные пятна пива въелись в ворс, жирные следы от рыбы уже не отмыть. Раньше она бы расстроилась, попыталась бы его спасти, затирала пятна дорогим средством. Но сейчас она посмотрела на него без жалости. Этот ковёр впитал в себя грязь этого вечера, грязь её отношений с Сергеем.
Марина решительно скрутила тяжёлый ковёр в рулон, не заботясь о том, что пачкает руки. С трудом дотащила его до двери. Пусть забирает. Пусть всё это уходит вместе с ним. Завтра она вызовет грузчиков и выкинет этот пылесборник на помойку. А заодно и старый диван, на котором Сергей пролеживал бока.
Следующие два часа она провела в каком-то исступлённом ритме уборки. Она мыла полы с хлоркой, оттирая следы чужих ботинок. Она собрала в большие мешки все оставшиеся вещи мужа: забытые носки, старые журналы, кружку с отбитой ручкой, из которой он любил пить пиво. Всё это летело в мусор без раздумий. Квартира постепенно преображалась. С каждым вымытым сантиметром пола, с каждой выброшенной бутылкой Марине становилось легче дышать. Будто она отмывала не квартиру, а собственную душу.
Когда с уборкой было покончено, она приняла горячий душ, смывая с себя этот тяжёлый день. Она стояла под упругими струями воды и чувствовала, как уходит напряжение.
Выйдя из ванной в чистой пижаме, Марина прошла на кухню. Было уже три часа ночи, но спать не хотелось. Она заварила себе свежий чай с мятой и села за стол. На кухне было идеально чисто и тихо. Холодильник мерно гудел, за окном шумел ночной город. Впервые за долгое время она не боялась, что сейчас откроется дверь и на кухню ввалится пьяный муж с претензиями или требованиями.
Она была одна. Ипотека, долги, необходимость работать за двоих — всё это никуда не делось. Завтра будут новые проблемы, новые счета. Но это будут её проблемы. И решать их она будет сама, без гири на ногах.
Марина сделала глоток горячего чая и улыбнулась своему отражению в тёмном окне. В этой улыбке не было горечи. Только спокойная уверенность. Она справится. Она сильная. И самое главное — в её доме наконец-то стало чисто…