Когда командир сказал мне ехать на базу снабжения забирать новую технику для подвоза боеприпасов, я обрадовался — значит, наконец-то пришёл долгожданный УАЗик или хотя бы старенький ГАЗ-66, который хоть как-то облегчит нашу жизнь. Артиллерийский расчёт без нормального транспорта — это как повар без ножа: вроде готовить можно, но намучаешься так, что потом неделю руки болят.
Доехал я до базы на попутке, нашёл каптёра, который должен был передать технику, и он повёл меня не к гаражам, а куда-то на задворки, к сараю, от которого пахло навозом и сеном. Я уже начал нервничать — может, документы перепутали, может, это вообще не та база, но каптёр остановился возле сарая, открыл дверь и сказал буднично: "Вот, забирай."
Внутри стоял осёл.
Самый обычный серый осёл с длинными ушами и грустными глазами, жевал сено и смотрел на меня с таким видом, будто говорил: "Ну что, парень, познакомимся?"
Я опешил настолько, что даже не сразу нашёлся, что ответить, и только через минуту выдавил из себя: "Это что, шутка такая?"
Каптёр пожал плечами: "Какая шутка, боевая задача. Технику, которую вам выделили, накрыли дронами ещё по дороге, сгорела к чертям. Командир где-то этого раздобыл, говорит — пусть пока помогает, лучше чем ничего."
Я стоял и не мог поверить в происходящее — вместо нормального грузовика или хотя бы мотоцикла с коляской мне выдали живого осла, который, судя по всему, должен был решить все наши логистические проблемы. "А как его зовут хоть?" — спросил я обречённо, понимая, что спорить бесполезно, приказ есть приказ.
"Жориком назвали, французское имя, интеллигентный осёл," — усмехнулся каптёр и протянул мне верёвку, которая служила поводом.
Обратная дорога до позиций была самой странной в моей жизни — я шёл пешком по разбитой дороге, ведя за собой осла по имени Жорик, который упирался на каждом повороте, останавливался понюхать какую-то траву и вообще вёл себя так, будто мы не на войне, а на воскресной прогулке в деревне. Ребята, когда увидели меня с ослом, сначала решили, что это розыгрыш, потом долго ржали, а потом всё-таки помогли обустроить Жорику место возле блиндажа, натаскали сена и даже соорудили что-то вроде навеса от дождя.
Первые дни: сомнения и недоверие
Первую неделю я относился к Жорику скептически, если не сказать больше — мне казалось абсурдом использовать осла для серьёзной военной работы в двадцать первом веке, когда вокруг летают дроны, работают системы спутниковой навигации, а мы возвращаемся к транспорту времён Первой мировой. Командир поручил мне заниматься ослом, обучать его, приучать к работе, и я честно пытался понять, как вообще можно обучить осла чему-то полезному, кроме как таскать лёгкие мешки с продуктами.
Но Жорик оказался умнее, чем я думал — он быстро запомнил дорогу от нашей позиции до склада, понял, что от него требуется, и самое главное, он не боялся грохота, который стоял вокруг постоянно. Когда первый раз рядом разорвался снаряд, я думал, осёл сбежит куда глаза глядят, но он только прижал уши, замер на секунду, а потом продолжил идти, как ни в чём не бывало.
Мы начали с малого — нагружали на него мешки с песком для укрепления блиндажей, потом стройматериалы, доски, листы железа, кирпичи для печки. Жорик тащил всё это без особого напряжения, проходил по таким тропам, где любая техника застряла бы намертво — размытые после дождя колеи, узкие проходы между деревьями, крутые спуски, где грузовик просто съехал бы вниз. Ему не нужен был бензин, не требовался ремонт после каждого выезда, не ломались детали, и это постепенно начало меня впечатлять.
Ребята из расчёта тоже постепенно привыкли к Жорику, начали подкармливать его чем попало — яблоками из посылок, морковкой, хлебом, даже печеньем угощали, хотя я говорил, что это вредно для него. Жорик быстро сообразил, у кого можно выпросить лакомство, и начал подходить к конкретным бойцам, тыкаться мордой в карманы, и они, смеясь, доставали для него что-нибудь вкусное.
День, который всё изменил
Всё изменилось в один ноябрьский день, когда нам поступил приказ срочно поддержать наступающие подразделения огнём артиллерии, а наш единственный исправный грузовик — старенький Урал, на котором возили снаряды — подорвался на мине по дороге к позиции. Водитель, слава богу, выжил, отделался контузией и ушибами, но машина встала намертво, колесо оторвало, рессоры погнуло, и она превратилась в груду металлолома посреди дороги.
Снаряды лежали на складе в километре от позиции, их нужно было доставить срочно, счёт шёл на минуты, потому что без боеприпасов наши гаубицы превращались в бесполезные куски металла. Командир метался, связывался по рации с соседними частями, пытаясь найти хоть какой-то транспорт, но все были заняты своими задачами, и помочь нам было просто некому.
Тогда я посмотрел на Жорика, который стоял возле блиндажа и жевал сено, совершенно не подозревая, что сейчас на его серые плечи ляжет ответственность за успех операции. "Товарищ командир," — сказал я, подходя к нему, — "у нас же есть Жорик. Он может таскать снаряды, по одному, конечно, но если всем расчётом займёмся, успеем."
Командир посмотрел на меня так, будто я предложил использовать для обстрела рогатку, но другого выхода не было, и он махнул рукой: "Делай что хочешь, только чтоб снаряды на позиции были!"
Мы с ребятами быстро соорудили импровизированную упряжку — взяли крепкие мешки, набили их соломой для амортизации, положили внутрь по снаряду, навесили на Жорика с обеих сторон так, чтобы вес распределялся равномерно. Осёл выдержал нагрузку, хотя я видел, как напряглись его мышцы под шкурой, и мы двинулись к позиции.
Километр по разбитой дороге, под грохот разрывов, под вой пролетающих снарядов — Жорик шёл упорно, не сбавляя темпа, только уши прижимал к голове, когда особенно громко громыхало рядом. Я шёл рядом, придерживал мешки, чтобы не сползали, разговаривал с ним, гладил по шее, успокаивал, говорил какую-то ерунду вроде "держись, дружище, ещё чуть-чуть, ты молодец, ты настоящий боец."
Мы сделали восемь ходок за день — восемь раз туда и обратно, и каждый раз Жорик брал по два снаряда, таскал их без остановки, отдыхал только пять минут между рейсами, пил воду и снова был готов идти. К вечеру на позиции лежала куча снарядов, достаточная для выполнения боевой задачи, артиллерия начала работу, поддержала наступление, и операция прошла успешно.
Командир подошёл ко мне вечером, когда я растирал Жорику ноги, проверял, нет ли потёртостей от упряжки, и сказал коротко: "Молодец. И ты молодец, и осёл твой молодец. Без вас сегодня бы не справились."
Это была самая дорогая похвала, которую я получал за всю службу, потому что я знал — она заслужена не только мной, но и этим упрямым, выносливым животным с грустными глазами и длинными ушами.
Жорик становится артиллеристом
После того дня Жорик стал полноценным членом нашего расчёта, даже больше — он стал настоящим артиллеристом, потому что доставка боеприпасов стала его основной обязанностью. Мы сшили ему специальный нагрудный жилет с карманами для мелочей, и ребята даже заказали через знакомых шевроны нашего полка, которые пришили на этот жилет — теперь Жорик ходил в полной военной форме, и это выглядело одновременно трогательно и смешно.
Я проводил с ним больше времени, чем с кем-либо ещё — кормил, чистил, следил за здоровьем, обучал командам, приучал не бояться громких звуков. Жорик привык ко мне настолько, что узнавал меня по шагам, радостно вскидывал голову, когда я подходил, и иногда мне казалось, что он понимает гораздо больше, чем просто команды "стоять" и "вперёд" — он чувствовал настроение, когда мне было тяжело, подходил, тыкался мордой в плечо, и это странным образом успокаивало.
Бойцы полка все считали Жорика своим, он стал талисманом, живым символом того, что даже в современной войне, где господствует техника и электроника, есть место для чего-то простого, надёжного, живого. Когда приезжали журналисты снимать репортаж о нашей части, они обязательно фотографировали Жорика, и одна из этих фотографий — осёл в жилете с шевронами на фоне гаубицы — разошлась по интернету и стала почти вирусной.
Демобилизация
Когда наш полк передислоцировали в другой район, встал вопрос — что делать с Жориком? Взять его с собой было технически сложно, да и командование сказало прямо: там, куда мы едем, осёл не нужен, там нормальные дороги и достаточно техники.
Решили отправить Жорика на заслуженный отдых, и кто-то из штабных предложил отдать его в Московский зоопарк, где он мог бы жить в комфорте и при этом люди могли бы увидеть настоящего героя СВО. Командование согласилось, оформили документы, и в один холодный декабрьский день я проводил Жорика к грузовику, который должен был везти его в тыл, а оттуда уже в Москву.
Прощание было тяжёлым — я гладил его по шее, чесал за ушами, говорил какие-то глупости вроде "ты там не скучай, в зоопарке тебя будут кормить получше, чем я, и девчонки красивые будут приходить на тебя смотреть." Жорик смотрел на меня своими грустными глазами, и мне показалось, что он понимает — мы расстаёмся, и вряд ли увидимся снова.
Ребята из расчёта пришли попрощаться все до одного, кто-то принёс яблок, кто-то морковки, кто-то просто стоял молча и смотрел, как осёл уезжает, и я видел, что многим было не по себе — Жорик стал частью нашей жизни здесь, и его отъезд воспринимался почти как потеря товарища.
Через несколько месяцев я увидел репортаж по телевизору про Московский зоопарк, где показывали Жорика — он стоял в просторном вольере, его окружала толпа детей и взрослых, все хотели посмотреть на героя СВО, погладить, сфотографироваться рядом. На табличке возле вольера было написано: "Жорик, осёл-артиллерист, участник специальной военной операции, доставлял боеприпасы под огнём противника."
Он выглядел ухоженным, откормленным, довольным жизнью, но когда камера приблизилась к его морде, я увидел в его глазах что-то знакомое — ту же грусть, что была там всегда, и мне захотелось верить, что иногда, стоя в своём тёплом вольере, окружённый заботой и вниманием, Жорик вспоминает грязь окопов, грохот снарядов, запах пороха и того солдата, который водил его по разбитым дорогам войны, успокаивал во время обстрелов и делился с ним последним куском хлеба.
Я горжусь тем, что служил рядом с этим упрямым, храбрым животным, и если когда-нибудь меня спросят, кто был самым надёжным товарищем на той войне, я без колебаний отвечу — осёл по имени Жорик.
Жорик вернулся. А знаете, что страшнее всего на войне? Когда не возвращаются люди. Была одна семья — девять сыновей ушли в сорок первом. Девять. Мать провожала их одного за другим, и с каждым письмом с фронта сердце замирало. История про то, как одна женщина ждала девятерых и про цену, которую платили не на передовой:
Также рекомендуем канал, где публикуются качественные товары с распродажи со скидками до 90%