Я проснулась за минуту до будильника. Впрочем, какой там будильник… Внутри меня, где-то под ребрами, уже много лет тикает свой собственный часовой механизм. Особенно сегодня. Пятнадцатое число. День, когда мир, сжавшийся до размеров моей «однушки» с окнами во двор, вдруг распахивается настежь, впуская ледяной ветер Северного Ледовитого океана.
Встала. Накинула старую шаль — зябко. В квартире у меня всегда чисто, до звона. Ни пылинки на серванте, ни крошки на столе. Тишина такая, что слышно, как гудит холодильник на кухне. Это не просто чистота, это ожидание. Как будто гость может войти в любую секунду. Я заправила кровать, разгладила складки на покрывале ладонью. Руки дрожали. Не от старости, нет. От предвкушения.
Я знаю расписание нашей почтальонши, Людочки, лучше, чем расписание электричек. С девяти до десяти она обходит наш подъезд. Я села на стул в прихожей. Ждать. Сердце колотилось тяжело, гулко, отдаваясь в виски. Тук. Тук. Тук.
Шаги. Легкие, быстрые. Не то что мои шаркающие. Звонок в дверь не прозвенел — я открыла раньше, едва тень легла на порог.
— Вера Павловна! — Людочка улыбается, щеки румяные с мороза. — Вам снова! Ну надо же, какой сын у вас пунктуальный. Часы сверять можно.
Она протягивает мне конверт. Синий, плотный. Я вижу марки. На них — белые медведи на льдине и огромный, красный ледокол, взламывающий торосы. Штемпель расплылся, но я и так знаю, что там. «Диксон». Или «Мурманск». Или какой-нибудь далекий поселок, которого и на карте не сразу найдешь.
— Спасибо, Людочка. Спасибо, деточка.
Дверь закрылась. Я осталась одна.
Я не вскрываю его сразу. Это было бы кощунством. Нельзя глотать счастье кусками, не прожевывая. Я несу письмо в комнату, как хрустальную вазу. Сажусь в кресло. Кладу конверт на колени. Провожу пальцами по шершавой бумаге. Она холодная. Мне кажется, она правда пахнет морем. Соленым, йодистым, тяжелым запахом ледяной воды и мазута. Я закрываю глаза и вдыхаю этот запах.
Это запах моего Андрюши.
Я подношу конверт к губам. Бумага царапает кожу.
— Здравствуй, сынок, — шепчу я в тишину комнаты. — Здравствуй, родной мой. Добралось письмо. Долетело.
На серванте стоит его портрет. Андрею там двадцать два. Он в форме, фуражка чуть сдвинута на затылок, улыбка шальная, широкая. Зубы белые-белые. Он смотрит на меня и словно подмигивает: «Не дрейфь, мать, прорвемся».
— Прорвемся, — отвечаю я ему. — Конечно, прорвемся.
Я глажу письмо еще минуту. Это мой заряд. Моя батарейка. Пока я держу этот конверт, я не просто старая женщина в выцветшем халате. Я — мама героя. Я нужна. Я живая.
***
На улицу я выходила как на парад. Подкрасила губы помадой, которую берегла для особых случаев, надела пальто с воротником (пусть мех уже потерся, но вид еще держит). Письмо в руке. Не в сумке, не в кармане — в руке. Чтобы белый край торчал, чтобы марки были видны.
Во дворе, на нашей вечной лавочке, уже сидела Зинаида. Куда ж без нее. Зина — женщина тяжелая, во всех смыслах. Громкая, большая, занимающая собой все пространство. У нее двое сыновей, живут в соседнем районе, но я знаю: они звонят ей только когда нужны деньги или когда нужно сбагрить внуков на выходные.
— О, Пална вышла! — гаркнула Зинаида, увидев меня. — И снова с докладом? Чего там, опять с Северного полюса весточка?
Она сощурила глаза. В этих маленьких, глубоко посаженных глазках плескалась такая густая, черная зависть, что мне стало почти физически приятно.
— С Баренцева моря, Зина, — сказала я спокойно, присаживаясь рядом, но соблюдая дистанцию. — Андрей пишет, шторм был страшный. Три дня их болтало.
Я аккуратно надорвала край конверта. Достала сложенный лист. Развернула. Бумага зашуршала громко, вызывающе.
— Читать будешь? — хмыкнула Зина.
— Почему бы и нет. Послушай, как люди живут. Не то что твои… — я осеклась. Не надо злобы. Я выше этого.
Я начала читать. Голос мой звучал звонко, молодо:
«…Мам, ты не представляешь, что такое полярная ночь. Это когда темнота такая густая, что её можно резать ножом. Мы шли к Земле Франца-Иосифа, нужно было вытащить сухогруз, который зажало льдами. Ветер — тридцать метров в секунду. Ребята валились с ног, но мы выстояли. Капитан мне лично руку пожал. А знаешь, о чем я думал, когда стоял на вахте? О твоих пирожках с капустой. Честное слово, мам. Закрою глаза — и запах теста…»
Я замолчала, переводя дух. Зинаида ковыряла носком ботинка асфальт.
— Герой, — протянула она ядовито. — Прям кино снимай. А денег-то прислал? В конверте пусто было, я видела.
— Зачем мне его деньги? — я гордо вскинула подбородок. — У меня пенсия есть. Мне хватает.
— Ага, хватает ей. Сама третий год в одних сапогах ходишь. Мои-то хоть и оболтусы, а матери на юбилей микроволновку привезли. А твой? Только бумагу марает да сказки рассказывает про медведей.
Она била по больному, знала, куда бить. Но у меня была броня.
— Микроволновку в магазине купить можно, Зина. А вот такую любовь, такую память — её не купишь. Мой сын Родине служит. Он людей спасает. А деньги… Деньги — это пыль.
Я аккуратно сложила письмо и сунула его за отворот пальто, ближе к сердцу. Там оно грело лучше любой грелки.
— Ладно, пойду я, — сказала я, вставая. — Пироги надо ставить. Раз Андрей вспоминает, надо печь. Душа-то чувствует связь.
Я пошла к подъезду, стараясь держать спину ровно. Я чувствовала, как взгляд Зинаиды сверлит мне спину. Она кипела. Она не могла понять: как так? У неё все «как у людей», а счастья нет. А у меня — ни денег, ни помощи, а я иду как королева. Пусть завидует. Пока она завидует, моя сказка становится еще реальнее.
***
Ночь пришла, внезапно. Я задернула шторы поплотнее. Щелкнула замком входной двери — на один оборот, на второй, на цепочку. Квартира превратилась в крепость. Или в склеп. Смотря как посмотреть.
Торжественность ушла вместе с солнцем. Осталась только тихая, ноющая тоска. Я подошла к старому платяному шкафу, открыла нижнюю дверцу. Там, под стопкой постельного белья, лежала шкатулка. Деревянная, тяжелая, лакированная.
Я поставила её на кухонный стол. Включила настольную лампу. Свет выхватил из темноты мои руки — старые, в пигментных пятнах.
Открыла крышку.
Внутри не было драгоценностей. Там лежала моя жизнь. Разные шариковые ручки — синие, черные, фиолетовые. Стопка конвертов. Пачка бумаги — разной, где-то в клетку, вырванная из блокнота, где-то белая, мелованная. И старые школьные тетради Андрюши.
Я достала одну тетрадь. «Сочинение ученика 8-го «Б» класса…». Раскрыла. Посмотрела на его почерк. Крупный, размашистый, с сильным наклоном влево. Буква «д» у него всегда с длинным, острым хвостиком вниз.
Я взяла чистый лист. Взяла ручку — ту самую, дешевую, которой пишут в госучреждениях. Сделала глубокий вдох.
И я исчезла.
Веры Павловны больше не было.
Я закрыла глаза и представила: качка. Пол уходит из-под ног. Гул двигателей. За иллюминатором — черная вода и ледяная крошка. Руки замерзли. Я устал. Я хочу домой.
Я открыла глаза. Переложила ручку поудобнее, изменила хват. Мой почерк, аккуратный, учительский, сломался. Рука пошла резко, с нажимом.
«Здравствуй, мама!» — вывела я, старательно копируя тот самый острый хвостик буквы «д».
«Мы сейчас идем вдоль побережья Ямала. Связи почти нет, пишу урывками…»
Я писала быстро, боясь потерять волну. Я сверялась с открытым атласом СССР, лежащим рядом. Где этот Диксон? Какие там поселки рядом? Не дай бог ошибиться. Если я напишу неправду, магия исчезнет. Я достала книгу «Записки полярника», которую купила на развале два года назад. Вычитала фразу про «северное сияние, похожее на зеленый занавес».
Вписала это в письмо.
В эти минуты я не врала. Господи, видит Бог, я не врала! Я становилась им. Я слышала его голос в своей голове, его интонации. «Мам, ну ты чего, нормально все!».
— Нормально все, сынок, — шептала я, выводя кривые строки.
Слезы капали на бумагу, размывая чернила. Я чертыхнулась — Андрей бы так не сделал, он мужчина. Пришлось переписывать лист.
Это был мой способ вернуть его. Хотя бы на час. Пока я пишу от его имени, он жив. Он дышит, он думает обо мне, он любит меня. Разве это ложь? Разве любовь может быть ложью?
Я закончила письмо. Подписала: «Твой сын Андрей».
Запечатала конверт. Написала свой адрес: «г. Н-ск, ул. Ленина, д. 45, кв. 12. Вере Павловне».
Рука заныла от напряжения. Я выключила лампу. В темноте кухни я сидела, прижимая к себе еще не отправленное письмо, и чувствовала, как внутри разрастается дыра, которую ничем не заткнуть.
***
Утро следующего дня было серым. Ноги гудели, колени крутило на погоду. Но лежать нельзя. Миссия не закончена.
Я оделась, взяла палочку. До вокзала — пять остановок на автобусе. Автобус трясло, в салоне пахло бензином и чужой несвежей одеждой. Меня мутило. Но я держалась за сумку, где лежал заветный конверт.
Вокзал. Шум, гам, запах пирожков и угля. Я люблю вокзалы и ненавижу их. Здесь все куда-то едут, у всех есть цель. А моя цель — обман.
Я встала у расписания. Так, поезд «Москва — Мурманск» уходит через сорок минут со второй платформы. Отлично. Или вот, «Новосибирск — Воркута». Тоже подойдет. Главное — на север.
Я пошла к платформам. Идти было тяжело, я опиралась на палочку всем весом. Нужно найти правильного человека.
Женщины не подходят — они слишком любопытные, начнут расспрашивать. Старики — забудут. Нужен молодой парень. Студент, военный или командировочный.
Вот. Стоит у вагона, курит. Рюкзак за плечами, вид усталый, но глаза добрые. Лет двадцать пять. Как Андрею… тогда.
Я подошла. Сердце сжалось в комок. Самое страшное — это просить.
— Сынок… — голос предательски дрогнул.
Парень обернулся, выдохнул дым в сторону.
— Слушаю, бабушка?
— Сынок, ты далеко едешь?
— До Мурманска. А что?
— Сделай милость, Христа ради. — Я достала конверт и смятую сторублевку. — Брось письмо там, в ящик почтовый. Хочу сыну сюрприз сделать, вроде как я там была… Или он… В общем, шутка такая семейная.
Я несла чушь, я знала это. Щеки горели огнем. Парень посмотрел на меня с удивлением, потом на конверт.
— Да зачем деньги-то? Брошу, не вопрос. Почта рядом с вокзалом есть.
— Нет-нет, возьми! На шоколадку, на чай… Чтобы не забыл! — я пихала ему купюру в карман куртки. — Это очень важно, сынок. Очень важно.
Он вздохнул, взял конверт. Покрутил в руках.
— Ладно, мать. Не переживай. Доеду — брошу. Андрей? — он прочитал имя отправителя. — Тезка мой. Ладно, Андрей Андрею поможет.
Он улыбнулся и запрыгнул в вагон.
Поезд тронулся. Я стояла на перроне, провожая взглядом грязные зеленые вагоны. Ужас накатил холодной волной. А вдруг он потеряет? А вдруг выкинет в урну прямо сейчас, в тамбуре? А вдруг запьет в дороге?
Моя жизнь, мое спокойствие, моя гордость перед Зинаидой — все это сейчас уезжало в кармане незнакомого парня.
Я перекрестила уходящий поезд.
— Не подведи, тезка, — прошептала я.
Домой я ехала совершенно разбитая. Сил не осталось даже дышать. Теперь начиналось самое страшное — ждать. Две недели, пока поезд доедет, пока почта сработает, пока письмо вернется ко мне. Две недели тишины.
***
Организм сломался в ноябре. Сначала просто слабость, потом температура, которая не сбивалась ничем. Я слегла. Встать, чтобы дойти до кухни и налить воды, стало подвигом.
Вокзал стал недосягаем, как Луна.
Цепочка прервалась.
Прошел месяц. Почтовый ящик был пуст. Я знала это, но каждое утро, когда слышала шаги Людочки в подъезде, сердце по привычке сжималось. А вдруг? Вдруг настоящее придет? Чудо ведь бывает?
Но чуда не было. Была только тишина и скрип кровати.
Дверь открылась своим ключом — я дала запасной Зинаиде на всякий случай. Тяжелые шаги. Зина вошла в комнату, неся кастрюлю. Пахло куриным бульоном.
— Ну что, лежишь? — спросила она вместо приветствия. — На вот, поешь. А то кожа да кости.
Она поставила бульон на тумбочку. Оглядела комнату. Взгляд её упал на пустой стол, где обычно лежало «свежее» письмо.
— Что-то тихо у тебя, Пална. Где письма-то? Забыл тебя герой-полярник? Ни слуху, ни духу уже второй месяц.
В её голосе не было злорадства, скорее, мрачное торжество правоты. Ей было важно убедиться, что мой Андрей — такой же, как все. Что он может бросить мать. Что я такая же несчастная, как она.
Я попыталась приподняться на подушках. Голова кружилась.
— Не забыл, — прохрипела я. Горло пересохло. — Он… он в экспедиции. Секретное задание. Подо льдами идут, на подлодке. Там связи нет, Зина. Нельзя оттуда писать. Военная тайна.
Ложь давалась трудно. Раньше она лилась легко, как песня, а теперь слова застревали в горле, как сухие крошки.
— Ну-ну, — хмыкнула Зинаида, поправляя мне одеяло. — Секретное задание. Удобно. Мои-то хоть звонят раз в месяц, денег просят, но звонят. А твой… Эх, Вера.
— Уходи, — прошептала я. — Я спать хочу.
Она ушла. А я осталась в темноте. Жар усилился. Стены комнаты начали плыть. Мне казалось, что обои превращаются в торосы льда. Холодно. Так холодно.
— Андрей? — позвала я.
В углу, у шкафа, сгустилась тень. Высокая, в форме.
— Мам, я здесь, — услышала я голос. Или не услышала, а почувствовала.
— Сынок, ты вернулся? А Зинка говорит, ты бросил…
— Я никогда не брошу, мам. Просто шторм. Сильный шторм.
Я улыбалась в темноту. Я протягивала руки к пустоте, гладила воздух, и мне казалось, что я касаюсь колючей шинели. Бред был милосерднее реальности. В бреду он был рядом.
***
На третью ночь я поняла: это всё. Конец. Сил не было даже открыть глаза. Дыхание стало поверхностным, легким, будто ниточка, которая вот-вот порвется.
Зинаида сидела рядом. Я слышала её тяжелое дыхание, скрип стула. Она не уходила. Добрая она баба, Зинка. Вредная, но добрая.
Я пошевелила пальцами.
— Зина… — звука почти не было, только шелест губ.
Она наклонилась ко мне. Лицо у неё было испуганное, заплаканное.
— Чего, Верочка? Воды?
Я мотнула головой. Глазами показала на шкаф.
— Шка… шкатулку.
— Шкатулку? Сейчас, сейчас.
Она засуетилась, загремела дверцей. Принесла. Тяжелая деревянная коробка легла мне на ноги.
Я положила на неё ладонь. Пальцы не слушались, но я вцепилась в лакированную крышку изо всех оставшихся сил.
В моих глазах стояла мольба.
«Не открывай. Просто сохрани. Пусть он останется героем. Пожалуйста».
Я не могла это сказать. Язык уже онемел. Я просто смотрела на Зину и держала руку на своей главной тайне.
Зинаида кивнула, шмыгнула носом.
— Я сберегу, Вер. Не бойся. Там деньги, поди? На похороны? Всё сделаю, как надо.
Я хотела улыбнуться, но не смогла. Она не поняла. Ну и ладно. Главное, что Андрей сейчас войдет. Вон он, в дверях стоит. Светится весь. Белый китель, золотые пуговицы.
— Ну здравствуй, родной…
Свет залил комнату. Боль ушла. Холод ушел. Осталось только тепло его рук.
***
Вера Павловна умерла в 4:15 утра, так и не разжав пальцев на крышке шкатулки. Лицо у неё было спокойное, даже счастливое, словно она дождалась того, кого ждала всю жизнь.
***
Похороны прошли скромно. Зинаида взяла все на себя — и стол собрала, и с местом на кладбище договорилась. Соседки поохали, поели кутьи и разошлись.
Квартира Веры стояла пустая, гулкая. Зинаида пришла туда на следующий день — убраться, разобрать вещи.
Она чувствовала странную пустоту. С Верой ушла часть её собственной жизни. С кем теперь ругаться? Кому доказывать, что она живет лучше?
Зина села за кухонный стол. Перед ней стояла та самая шкатулка.
— Ну что, подруга, посмотрим, что ты там накопила, — сказала Зинаида вслух, чтобы разогнать тишину.
Она ожидала увидеть «гробовые» — тугие пачки купюр, перетянутые резинкой. Или золотые сережки.
Щелкнул замочек. Крышка откинулась.
Зинаида замерла.
Никаких денег.
Сверху лежала стопка чистых конвертов. Синих, плотных. Пачка бумаги. Школьные тетради. И атлас.
— Что за чертовщина? — пробормотала она.
Она взяла верхний лист. Это был черновик. Почерк был Верин — дрожащий, старческий, но местами он пытался выпрямиться, стать крупным и размашистым.
«Здравствуй, мама. Пишу тебе с борта ледокола…» — написано Вериной рукой. А ниже — то же самое, но уже с попыткой изменить наклон.
Зинаида читала и чувствовала, как холодок бежит по спине. Она перебирала листы. Десятки, сотни черновиков. «Шторм», «полярники», «медведи». Фразы, выписанные из книг.
— Господи Иисусе… — выдохнула Зинаида. — Сама… Всё сама…
Она рылась дальше, уже в панике. На самом дне, под тетрадями, лежал сложенный вчетверо документ. Желтоватая бумага с печатью.
«Свидетельство о смерти».
«Иванов Андрей Петрович. Дата смерти: 12 мая 2016 года».
Десять лет назад.
Причина смерти… Зинаида прищурилась, разбирая медицинский почерк. «Острая сердечная недостаточность на фоне алкогольной интоксикации».
Место смерти: Тюремная больница №4.
Зинаида выронила бумажку, как горячую сковородку.
Она сползла со стула на пол. Прислонилась спиной к холодильнику.
Никакого капитана. Никакого ледокола. Никаких подвигов.
Зек-алкоголик, сдохший в тюрячке десять лет назад.
А Вера… Вера десять лет каждое утро ждала почтальона. Ездила на вокзалы. Писала эти письма. Врала всем. И главное — врала себе.
Зинаида закрыла лицо руками и завыла. Громко, по-бабьи. Она плакала не по Вере. Она плакала от ужаса. От того, какой бездонной может быть человеческая боль. И какой великой может быть материнская любовь, способная из грязи и смерти создать героя и святого. Она плакала от стыда за свои злые слова, за свою зависть к этому выдуманному счастью.
Через час она вышла во двор. В руках у неё была шкатулка.
Она подошла к мусорным бакам, где дворники жгли осеннюю листву и старые коробки.
— Зин, ты чего там? — окликнула её соседка с первого этажа, развешивающая белье. — Верины вещи выносишь? Остались хоть письма-то от сына-героя? На память?
Зинаида остановилась. Она посмотрела на шкатулку. Потом на соседку.
Взгляд её стал твердым.
— Остались, — сказала она громко и четко. — Целая пачка. Любил он её страшно. Каждую неделю писал. Настоящий мужик был, герой.
— Вот ведь судьба… — вздохнула соседка. — Счастливая Вера была, с таким сыном.
Зинаида подошла к огню. Открыла шкатулку.
Она вывалила всё содержимое в пламя. Черновики, тетради, ручки. И то самое свидетельство о смерти.
Огонь жадно лизнул бумагу. Синие конверты почернели, свернулись. Слова про ледоколы и шторма превратились в пепел. Свидетельство о позоре Андрея исчезло, рассыпавшись серыми хлопьями.
Зинаида стояла и смотрела, как дым уходит в серое небо. Она охраняла этот костер, как часовой на посту.
Она уничтожила правду.
Теперь Андрей навсегда останется капитаном ледокола, покоряющим Арктику. А Вера Павловна останется матерью героя.
— Спи спокойно, подруга, — сказала Зинаида, когда последняя бумажка дотлела. — Никто не узнает. Прорвемся.
Она вытерла слезы грязной от сажи рукой и медленно побрела к подъезду, чувствуя, как на сердце стало тяжело и одновременно светло.
***
Имеем ли мы право судить тех, кто выбирает красивую ложь вместо невыносимой правды?
👍Ставьте лайк, если дочитали! Поддержите канал!
🔔 Подпишитесь на канал, чтобы читать увлекательные истории!
Рекомендую к прочтению: