В один из тех вечеров, когда чайник напевал на медленном огне старую колыбельную, а сахарница перебирала свои сны, в уголке под старым абажуром зашептались шторы. Болтания хранила одно особенно тёплое воспоминание.
На старинной фотографии — девочка с круглым личиком, в платье в белый горошек, крепко обнимает женщину с гладко зачёсанными волосами и глазами, полными мягкости и силы. Они были почти одного цвета — как будто время решило не мешать любви ни красками, ни тенями.
— Это она, — сказала Чашечка, отодвинувшись на полсантиметра, — её бабушка. Та, у которой ладони пахли хлебом и ромашкой.
— А девочка? — спросила Вафельница, обернувшись.
— Она выросла. Но в Болтании всё, что было из любви, остаётся. Здесь её объятие всё ещё тёплое.
В кухне повисла тишина, в которой можно было услышать, как греется память.
На фото не было ни даты, ни подписи. Только руки, нежно обвившие шею, и взгляд, в котором было: «ты — мой дом». И в этой простоте хранилось всё, ради чего Болтания живёт — чтобы память не исчезала, а жила в каждом шорохе занавески, в каждом щелчке тёплой плиты.
