Она уже сняла сапоги и поставила чайник, когда в мессенджере всплыло сообщение от начальницы: «Сможешь завтра выйти за Свету? У неё температура, а смену закрывать некем». Руки были мокрые после раковины, экран сразу покрылся разводами. Она вытерла ладони о полотенце и посмотрела на календарь в телефоне. Завтра был единственный вечер, когда она собиралась лечь пораньше и не отвечать никому — с утра сдавать отчёт, а голова гудела.
Она набрала: «Не могу, у меня…» — и остановилась. Внутри поднялось знакомое, как тошнота: если откажешь, значит, подвела. Значит, ты не такая. Она стёрла и написала коротко: «Да, выйду». Отправила.
Чайник зашумел. Она налила себе в кружку, села на табурет у окна и открыла заметку, которую называла просто «Доброе». Там уже стояла дата и пункт: «Закрыла смену за Свету». Она поставила точку и добавила в конце маленький плюсик, как будто это что-то уравновешивало.
Эта заметка жила с ней почти год. Сначала она завела её в январе, когда после праздников стало особенно пусто и хотелось доказательства, что дни не расползаются бесследно. Тогда она написала: «Подвезла Нину Петровну до поликлиники». Нина Петровна с пятого этажа шла медленно, с пакетом анализов, и в маршрутку ей было страшно. Она позвонила в домофон и сказала: «Ты же на машине, довези, а то я не успею». Она довезла, подождала в машине, пока та сдаст кровь, и привезла обратно.
На обратном пути она поймала себя на раздражении. Опаздывала на работу, а в голове уже крутились чужие жалобы про очереди и врачей. Раздражение было стыдным, она его глотнула и запила кофе на заправке. В заметке потом написала аккуратно, будто это было чистое, без примесей.
В феврале у сына случилась командировка, и он привёз к ней внука на выходные. «Ты же дома, тебе не сложно», — сказал он, не спрашивая, а сообщая. Внук был хороший, шумный, с вечным «посмотри», «давай», «поиграем». Она любила его, но к вечеру у неё дрожали руки от усталости, и в голове стоял звон, как после громкой музыки.
Она уложила его спать, вымыла посуду, собрала игрушки в коробку, которую он тут же снова вывалил утром. В воскресенье, когда сын приехал, она сказала: «Я устала». Он улыбнулся, как будто она пошутила: «Ну ты же бабушка». И поцеловал её в щёку. В заметке появился пункт: «Посидела с внуком два дня». Рядом она поставила сердечко, чтобы не чувствовать, что это было про «надо».
В марте позвонила двоюродная сестра и попросила денег до зарплаты. «Мне на лекарства, ты же понимаешь», — сказала она. Она понимала. Перевела и не спросила, когда вернут. Потом сидела на кухне и считала, как дотянуть до аванса, отказываясь от нового пальто, которое давно хотела. Пальто было не роскошью — просто старое уже лоснилось на локтях.
В заметке она написала: «Выручила сестру». И не написала рядом: «Отложила своё». Ей казалось, что это мелочь, не достойная фиксации.
В апреле на работе одна из девочек, молодая, с красными глазами, застряла в туалете и не могла выйти. Она тихо плакала и говорила, что её бросили, что она никому не нужна. Она постучала и сказала: «Открой, я рядом». Потом они сидели на лестнице, где пахло краской после ремонта, и она слушала, как та повторяет одно и то же. Слушала, пока не стало темно, и пропустила тренировку для спины, которую врач назначил из-за боли.
Дома она легла на диван и почувствовала, как ноет поясница. Она хотела злиться на девочку, но злость была направлена на себя: почему ты не умеешь сказать «мне надо домой»? В заметке появился пункт: «Выслушала Катю, поддержала». Она написала имя, потому что так было теплее. И снова не написала: «Отменила своё».
В июне она подвезла коллегу с сумками до дачи, потому что у той сломалась машина. Коллега всю дорогу говорила по громкой связи с мужем, ругалась, и даже не спросила, удобно ли ей. Она молчала и смотрела на дорогу. На даче коллега быстро выгрузила сумки и сказала: «Ну всё, спасибо, ты же всё равно по пути». По пути не было. Она возвращалась через пробки и приехала домой позже, чем планировала. Вечером не успела зайти к маме, а мама потом обиделась.
В заметке она написала: «Подвезла Таню на дачу». Слово «по пути» почему-то резануло, и она долго смотрела на экран, пока не погас.
В августе ночью позвонила мама. Голос был тонкий, тревожный: «Мне плохо, давление, я боюсь». Она вскочила, накинула куртку, вызвала такси и поехала через пустой город. В маминой квартире было душно, на столе стоял тонометр, таблетки рассыпаны по блюдцу. Она измерила давление, дала лекарства, сидела рядом, пока мама не уснула.
Утром она поехала на работу, не заезжая домой. В метро у неё закрывались глаза, и она боялась проехать свою станцию. В заметке появился пункт: «Ночью была у мамы». Она поставила рядом восклицательный знак и тут же убрала — как будто это слишком громко.
К осени список разросся. Он стал длинным, как лента, которую можно прокручивать бесконечно. И чем длиннее он становился, тем чаще она ловила себя на странном ощущении: будто она не живёт, а сдаёт отчёт. Будто любовь к ней выдаётся по квитанции, и она собирает эти квитанции в телефоне, чтобы предъявить, если вдруг спросят: «А ты вообще что-то делаешь?»
Она пыталась вспомнить, когда в этом списке было что-то про неё. Не «для неё», а «ради неё». Там были пункты про других, про их боли, их просьбы, их планы. Её собственные желания выглядели как капризы, которые надо прятать.
В октябре случилась сцена, которая не была громкой, но оставила в ней царапину. Она пришла к сыну, чтобы передать ему документы, которые он попросил распечатать. Она стояла в прихожей, держала папку, а он в это время искал ключи и говорил по телефону. Внук бегал вокруг, кричал, что хочет мультик. Сын прикрыл трубку ладонью и бросил ей: «Мам, раз ты тут, можешь ещё заехать в магазин? Нам молоко и хлеб, а я не успеваю».
Она сказала: «Я вообще-то тоже устала». Сын даже не посмотрел на неё, только пожал плечами: «Ну ты же можешь. Ты всегда можешь». И снова вернулся к разговору.
Эти слова были как печать. Не просьба, а констатация. Она почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, и вместе с ним стыд. Стыд за то, что ей хочется сказать «нет». За то, что она вдруг не хочет быть удобной.
Она всё равно заехала в магазин. Купила молоко, хлеб, ещё яблоки, потому что внук любит. Привезла, поставила пакеты на стол и услышала: «Спасибо, мам». Это «спасибо» было ровным, как отметка в журнале. Она улыбнулась, как умеет, и пошла домой.
Дома она открыла заметку и написала: «Купила продукты сыну». Потом долго смотрела на эту строчку. Пальцы дрожали не от усталости, а от злости. Она вдруг ясно поняла, что список перестал быть опорой. Он стал поводком.
В ноябре она записалась к врачу, потому что спина болела всё сильнее, и она уже не могла долго стоять на кухне. Записалась через госуслуги, выбрала время на утро субботы, чтобы не отпрашиваться. В пятницу вечером позвонила мама: «Ты завтра ко мне заедешь? Мне надо в аптеку, и вообще, я одна».
Она сказала: «У меня запись к врачу». Мама замолчала на секунду, а потом сказала: «Ну ладно. Значит, я тебе не нужна».
Эта фраза всегда работала. Она всегда бросалась оправдываться, обещала, переносила свои дела. Она уже открыла рот, чтобы сказать: «Я после врача приеду», — но остановилась. Внутри было не упрямство, а усталость, как будто она наконец увидела, что её жизнь тоже имеет вес.
Она сказала тихо: «Мам, я приеду после обеда. Мне важно попасть к врачу».
Мама вздохнула так, будто её оставили на морозе. «Ну хорошо», — сказала она, и в этом «хорошо» было всё: обида, давление, привычка.
Ночью она плохо спала. Ей снилось, что она бежит по коридору с папками, а двери закрываются одна за другой. Утром она встала, сделала себе кашу, выпила таблетки, которые давно лежали в аптечке, и вышла из дома. В поликлинике она сидела в очереди, слушала чужие разговоры про анализы и пенсии и думала не о диагнозе, а о том, что она сейчас делает что-то для себя и от этого ей страшно.
После врача она поехала к маме, как обещала. Купила в аптеке лекарства, поднялась на третий этаж. Мама встретила её молча, потом всё-таки сказала: «Ну что, сходила?»
Она ответила: «Сходила». И добавила, не оправдываясь: «Мне надо было».
Мама посмотрела на неё внимательно, как будто в первый раз увидела в ней не функцию, а человека. Потом отвернулась и пошла на кухню. Вечером, когда она возвращалась домой, в груди было странное облегчение. Не радость, а пространство.
В декабре, ближе к концу года, она поймала себя на том, что ждёт выходных не как передышку, а как шанс. В субботу утром сын снова написал: «Можешь забрать внука на пару часов? Нам надо по делам». Она прочитала сообщение, и пальцы сами потянулись набрать «да».
Она сидела на краю кровати, телефон был тёплый в ладони. В комнате было тихо, только батарея щёлкала. Она подумала о том, как планировала этот день. Хотела поехать в центр, в музей, на выставку, которую давно откладывала. Хотела просто ходить среди картин и молчать, чтобы никто не спрашивал, где лежат носки и что купить к ужину.
Она написала: «Сегодня не смогу. У меня свои планы». Отправила и сразу положила телефон экраном вниз, как будто так легче выдержать ответ.
Ответ пришёл через минуту. «Ну ладно», — написал сын. Потом ещё: «Ты что, обиделась?»
Она перевернула телефон, прочитала и почувствовала, как внутри поднимается привычное желание объяснить, оправдаться, сгладить. Она могла написать длинно: что устала, что ей тоже надо жить. Но она знала, что длинные объяснения превращаются в торг, а ей не хотелось торговаться за себя.
Она написала: «Нет. Просто мне важно». И больше ничего.
Она собралась спокойно, как на работу. Проверила, выключила ли утюг, закрыла окна, взяла кошелёк, карту, зарядку. На остановке она стояла среди людей с пакетами и сумками и вдруг почувствовала, что ей не надо никого спасать прямо сейчас. Это было непривычно, но не страшно.
В музее она ходила медленно. Смотрела на лица на портретах, на руки, на свет в окнах на картинах. Ей казалось, что она учится снова быть внимательной, но не к чужим просьбам, а к себе. Она выпила кофе в маленьком буфете, купила открытку с репродукцией и положила её в сумку. Открытка была плотная, шершавый картон приятно держался в пальцах.
Когда она вернулась домой, телефон лежал в сумке, и она не доставала его сразу. Сначала сняла пальто, повесила на крючок, помыла руки, поставила чайник. Потом села за стол и открыла заметку «Доброе». Прокрутила вниз, к сегодняшней дате.
Она долго смотрела на пустую строку. Потом нажала «плюс» и написала: «Съездила в музей одна. Не взяла чужую просьбу вместо своей жизни».
И остановилась. Слова «вместо своей жизни» показались ей слишком громкими, как будто она обвиняет кого-то. Она стёрла их и написала проще: «Съездила в музей одна. Позаботилась о себе».
Потом она сделала то, что раньше не приходило в голову. Сверху, в начале заметки, она поставила две строки и разделила список. Слева написала: «Для других». Справа: «Для себя».
В колонке «Для себя» пока была только одна запись. Она смотрела на неё и чувствовала, как внутри выравнивается что-то важное, как позвоночник после удачного упражнения. Ей не нужно было никому доказывать, что она хорошая. Ей нужно было помнить, что она есть.
Телефон снова завибрировал. Она не спешила. Налила чай, сделала глоток и только потом посмотрела. Мама прислала короткое: «Как ты?»
Она ответила: «Нормально. Завтра заеду, привезу тебе хлеб». И добавила, прежде чем отправить: «Сегодня была занята».
Отправила и положила телефон рядом, экраном вверх. В комнате было тихо, и это молчание не давило. Оно было как место, которое наконец освободили для неё самой.
Как можно поддержать авторов
Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.