Глава 5.
У могил родителей Хазаль он узнаёт страшную тайну своего прошлого, а вечером пытается подарить ей праздник, скрывая билет в один конец и цену, которую готов заплатить за её будущий свет.
Счастье умеет сжимать время до коротких, ослепительных вспышек. Будни Али, прежде похожие на затянувшийся прыжок в бездну, вдруг обрели твёрдую почву. Жизнь зазвучала по‑другому, пахла свежим хлебом из пекарни на углу, солёным ветром с набережной и ванильным шампунем Хазаль.
Каждый вечер теперь начинался не с пустоты, а с гулкого эха шагов в подъезде. Лестничный пролёт перестал быть тяжёлой необходимостью: пару пролётов он преодолевал почти бегом, перемахивая через две ступени, сжимая в руках пакеты с инжиром, сыром и ещё тёплым симитом.
Там за дверью, ждали. Простая мысль, что дома горит свет для него одного, вымывала из вен многолетнюю усталость быстрее любого допинга.
Постепенно вокруг возник маленький отдельный мир, ограниченный стенами квартиры и небом над крышей. Вечерами, когда Стамбул зажигал россыпь жёлтых и синих огней, Али выводил Хазаль на плоскую крышу. Ветер там бушевал смелее, крики чаек разрезали ночь, напоминая о свободе, а бликами пролива можно было любоваться часами.
— Слышишь? — Хазаль подставляла лицо прохладному бризу, едва заметно щурясь. — Ругаются из‑за рыбы.
Али смотрел не на Мраморное море, а на тонкий профиль, освещённый огнями города.
— Нет, — уголки губ дрогнули. — Спорят, где лучше встретить рассвет.
Она рассмеялась. Лёгкий, серебристый смех прозвенел над крышей, затмил зов муэдзина и шум улиц. В этот миг любые молитвы становились лишними: воздух заполнил только один звук — её радость.
Шрамы внутри с каждой такой минутой зарастали новой нежной кожей, прятались под тёплом её ладоней.
Старый клетчатый плед на крыше превратился в их трон. Али читал вслух, останавливаясь на длинных словах, спотыкаясь на незнакомых выражениях. Хазаль поправляла мягко, кончиками пальцев касаясь его губ, словно выправляя не только ударения, но и судьбу.
В один из таких вечеров дождь забарабанил по стёклам, отбивая ритм осени. В квартире запахло мокрой пылью и заваренным чаем. Тёплые руки Хазаль, скользившие по его спине, вдруг замерли в районе лопаток.
— Али… — в голосе прозвучала тревога, похожая на тонкую струну, натянутую до предела.
Полусонное бормотание сорвалось с губ, взгляд уже мутнел от дремоты, убаюканной теплом.
— Повернись. Ложись на живот.
Не хотелось отпускать её из объятий, тянуться к подушке, менять удобную позу.
— Зачем? — сопротивление прозвучало лениво, по‑домашнему.
— Здесь узлы. Мышцы как камень. Переворачивайся давай.
Пришлось подчиниться. Тонкие, но удивительно сильные пальцы Хазаль заскользили по рубцам и застарелым синякам, отыскивая под кожей уплотнения, словно строчки невидимой книги. Тело читалось для неё, как шрифт Брайля: каждое напряжение, каждый спазм, каждый след удара на ринге и в подворотне.
Стиснутые зубы едва сдерживали стон. Боль оказалась вязкой, сладкой, растягивающей мышцы и приносившей странное очищение.
— Откуда такое умение? — вопрос прозвучал хрипло, в подушку.
— Центр реабилитации, — пальцы нашли особо тугой тяж вдоль позвоночника, нажали сильнее. — Мастер уверял, что у меня «исцеляющие руки». Сказал как‑то: бросишь своё дело, заболеешь. Каково тебе без ринга, Али?
Слова повисли тяжёлым грузом, ударили сильнее любого хука. Лавандовый запах подушки смешался с горечью невысказанных ответов.
— Привыкают ко всему, — глухой голос прорезал тишину. — Или просто смиряются. Столько дел хотелось бы сделать, но не выйдет. Уже не выйдет. Зато сейчас… — он перевернулся, перехватил её запястья, прижал к себе. — Сейчас счастье есть. В этом доме. В тебе.
Плотная тёмная волна волос скользнула по его груди, рассыпалась шёлком.
— А если… — шёпот щекотнул шею, тёплое дыхание обожгло кожу, — собрать деньги? Открыть маленький магазинчик. Там керамика: горшки, кувшины, вазы. Здесь цветы, букеты, зелёные стены. Ты же чувствуешь каждое растение, Хазаль Я тебе буду помогать.
Ему вдруг представился странный образ: руки, которые ломали кости, осторожно поправляют хрупкий стебель розы. Бывший костолом среди фиалок и лилий.
— Цветочная лавка рядом с гончарной? — на губах Хазаль заиграла улыбка. — Звучит как сумасшедший план. Самое то. Давай его воплотим.
Губы нашли её висок, задержались, вдохнули запах ванильного шампуня и чего‑то ещё, ставшего родным.
— Ты воздух, которым дышу, Хазаль. Без тебя задохнусь.
— И ты… — она коснулась его губ, растворяясь в поцелуе. — Мой воздух.
Нахальное утро вломилось в комнату тонким солнечным лучом, протянувшимся по простыне. Али открыл глаза раньше, чем свет добрался до подушки. Место рядом остыло.
На кухне зазвучал тихий напев, ложка звякнула о сковороду. В проёме двери он остановился. У плиты тонкая фигура в лёгком белом платье, будто с небес спустился невесомый ангел позавтракать омлетом. Ткань подчёркивала хрупкие плечи, мягко обрисовывала талию.
Каждое движение выглядело уверенным: рука безошибочно находила банку с солью, бутылку масла, нужный шкафчик. Лишь иногда пальцы на мгновение задерживались, осторожно нащупывая край стола или плиту.
— Доброе утро, — голос прозвучал тише, чем хотелось, чтобы не выдать лавину нежности, накрывшую с головой.
— Проснулся? — Хазаль обернулась, и невидящий взгляд, чуть приподнятый, точно нашёл его. — Как спалось? После завтрака хочу отвезти тебя в одно место, если не возражаешь.
Тёплые руки обвили её талию, подбородок опустился на плечо.
— Куда поведёшь, туда и поеду.
Пауза. Она едва слышно втянула воздух, будто решаясь.
— Сегодня день рождения, — признание сорвалось хрипловатым шёпотом.
Мир вокруг словно дёрнули за тормоз. На щеках обожгло стыдом. Никакого подарка. Ни букета, ни конверта, ни даже дешёвой открытки с банальным «мутлу йиллар - с днём рождения». Пока она хлопотала на кухне, хозяйничала, старалась, хозяин этого дома спал как ни в чём не бывало.
Взгляд рванулся по подоконнику в отчаянном поиске спасения и зацепился за глиняный горшок. Красный бутон распахнул лепестки, тот самый цветок, о котором Хазаль просила заботиться бережно, как о ребёнке.
Одним движением стебель оказался в пальцах. Осторожно, чтобы не повредить хрупкую шейку.
— С днём рождения, родная, — алый огонь лёг в её тёмные волосы над ухом, вспыхнул рубином на мягких прядях.
Уголки губ дрогнули, пальцы невольно коснулись цветка, задержались, будто запоминая форму.
Место, куда повела именинница, оказалось слишком тихим для суетливого Стамбула. Город остался внизу, шум растворился. На склоне холма густо стояли кипарисы, чёрными стрелами тянулись в небо, царапая серую вышину. Между ними ряды мраморных плит. Пахло влажной землёй, хвоей и чем‑то неподвижным, похожим на вечность.
Хазаль шла рядом, рука вцепилась в ладонь, как в единственную опору.
— Семнадцатый… восемнадцатый… девятнадцатый ряд. Губы едва шевелились, шаги отсчитывали расстояние точнее любого навигатора. Здесь.
Пальцы выскользнули из его руки. Тонкие колени опустились на землю. Ладонь коснулась холодного камня, медленно провела по надписи, сметая несуществующую пыль.
— Мамочка, папочка, привет, — голос дрогнул, но быстро обрёл удивительную твёрдость, в которой пряталась светлая грусть. — Волнительно в этот раз. Пришла не одна. Есть сюрприз. Папа, помнишь, всё повторял, что первым пожмёшь руку тому, кого выберу? Можешь считать, что момент настал. Это Али.
Кепка в руках мнётся сильнее. Земля под ногами кажется чужой, слишком чистой для таких, как он. Взгляд упрямо не поднимается от ботинок, покрытых дорожной пылью. На эту плиту неловко смотреть.
— Ну? Что скажете? — невидящие глаза повернулись к мрамору, точно ожидали ответа. — Мама, только не начинай: мол, высокий, зато некрасивый. Не ворчи. Сердце у него самое доброе. Как только впервые услышала его дыхание, поняла — это он. Жаль, что увидеть не можете…
Тишина окутала всех троих. Али опустился рядом, плечом коснулся её плеча. Холод камня отдался по коленям.
Вопрос вырвался сам, без разрешения.
— Как… как всё случилось?
Вдох раскачал её грудь, хрупкое тело будто на мгновение превратилось в старое дерево, согнувшееся под невидимой тяжестью.
— Пять лет назад. День в день, — слова прозвучали ровно, но под поверхностью дрожало что‑то надломленное. — Упрямство сыграло. Вечно упрашивала: давайте поедем покататься вечером. Хотелось отметить. За руль села я.
Внутри Али что‑то дёрнулось, как от чужого удара. Под ложечкой зашевелился липкий холод, тонкой змейкой пополз вверх.
— Ехали по набережной, — голос стал глуше, будто отдалился, ушёл в тот давний тёмный вечер. — И вдруг… Сверху из окна над дорогой, сорвалось тело.
Картинка перед глазами Али зашаталась. Кипарисы расплылись, ветер перестал шуметь в хвое. Исчезли птичьи крики, автомобили внизу. Остались только удары собственного сердца. Глухие, тяжёлые, будто молотом по наковальне.
— Он горел, Али, — шёпот прорезал воздух, в невидящих глазах вспыхнул тот ужас, который уже не стереть временем. — Живой факел. Такое невозможно забыть. Голова повернулась сама, взгляд прилип. И водитель грузовика, шедшего рядом, тоже уставился…
Дыхание оборвалось. Лёгкие словно залили бетоном. Память, столько лет топленная в спирте и выбиваемая на ринге, рванулась наружу ослепительным кадром.
Запах бензина, тяжёлый, едкий. Дрожащая рука должника над канистрой. Чирк спички. Оранжевая вспышка. Крик, переходящий в вой. Горящее тело, мечущееся по комнате, разбивающее стекло и летящее вниз…
— Грузовик ударил нас вбок, — голос Хазаль звучал уже откуда‑то из глубины воды. — Машину развернуло, унесло с дороги. Переворот. Железо, стекло… Мама и папа ушли сразу. А я… очнулась в темноте.
Она продолжала говорить: про ангелов‑хранителей, про то, что родители теперь наверху, оберегают от бед. О том, что, наверное, именно они послали ей Али, как спасение.
Но слова больше не доходили.
В тот миг, когда прозвучало: «горел живой факел», внутри что‑то оборвалось окончательно. Али исчез. Человек, мечтавший о цветочной лавке, гончарной мастерской, о рассветах на крыше, рассыпался в пепел.
Взгляд упал на собственные ладони. Широкие, со сбитыми костяшками, в застарелых шрамах. Эти руки не только выбивали долги. Они привыкли зажимать рты, бить и толкать.
С их помощью людей загоняли в углы, поджигали и выпихивали в пылающие окна. Именно эти пальцы лишили жизни её родителей. Они навсегда погасили свет в её глазах.
Для неё он спасение. На самом деле, тьма. Источник её вечной ночи.
Жестокая издёвка судьбы стянула горло удавкой. Присутствовать на этой земле рядом с её родителями он права не имел. Дышать с ней одним воздухом, тем более. Каждое слово благодарности, которое звучало в его адрес, вонзалось под рёбра раскалённым лезвием.
— Али? — Хазаль, уловив оцепенение, вытянула руку, нащупывая его плечо. — Ты рядом?
Губы слегка шевельнулись.
— Здесь.
Ложь. Рядом с ней остался лишь монстр, наконец осознавший масштаб содеянного.
Дорога обратно превратилась в густой туман. Руки сами крутили руль, нога по привычке давила педали, пальцы находили нужную передачу. В ушах стоял визг тормозов, треск огня, тянулся сквозняком по пустым закоулкам памяти.
У подъезда машина остановилась. Несвязное объяснение про срочное дело сорвалось как‑то само собой. Хазаль осталась у двери, а он, не попрощавшись толком, почти бегом скрылся в переулке. Понадобилось место, где можно ломать стены, орать, выть не сдерживаясь. Но даже права на такое облегчение он себе не оставил.
Через пару часов ключ всё‑таки провернул замок. Квартира встретила не просто тишиной — настороженной, вязкой пустотой.
— Хазаль? — голос отдался эхом в коридоре.
Ответа не последовало.
Взгляд зацепился за пол. Осколки. Та самая ваза, куда утром ставил остатки букета, лежала разбитой россыпью стеклянных слёз. Рядом опрокинутый стул. Лужица воды растекалась по паркету длинным, блестящим следом, похожим на дорожку от чьих‑то слёз.
Паника ударила мгновенно, как ледяной нож в висок.
— Хазаль!..
Дома её не оказалось.
***
Больничный корпус, одно и то же выцветшее зелёное покрытие на стенах. В коридоре тянуло чем‑то стерильным и безнадёжным. Дежурная медсестра за стойкой почти не подняла глаз, только сверилась со списком.
— Йылдырым… Палата четыреста двадцать вторая.
Дверь хлопнула о стену. На белой кушетке знакомый силуэт, сжавшийся в маленький тугой комок. Чёлка прилипла ко лбу, на котором вспыхнуло алое пятно ссадины.
— Хазаль…
Голова вскинулась, глаза расширились, вопреки слепоте.
— Али? Всё в порядке. Просто равновесие потеряла. Нога подвела. Споткнулась о стул. Не пугайся. С головой порядок, правда.
Пальцы побелели на краю кушетки, цепляясь так, будто под ногами пропасть. Ложь дрожала в каждом слове.
В проёме показался врач. Сухой мужчина со взглядом человека, который видел слишком много слёз и слишком мало чудес. Жестом подозвал к себе.
— Куда? — Хазаль поднялась было, в голосе звякнула тревога.
— На минутку, — коротко бросил Али и вышел в коридор.
Кабинет встретил запахом кофе, бумаг и антисептика. На столе снимки, бумаги, какие‑то формы. Разговор оказался коротким, как удар по печени.
— Остаточный свет, который она ещё различала, уходит, — врач говорил ровно, глядя не на человека, а на снимки. Пальцы привычным движением перетасовывали листы. — Травма прогрессирует быстрее ожиданий. Роговица мутнеет.
Горло пересохло.
— Насколько всё плохо? — голос крошился, словно проглотил осколки стекла.
Вдох, тяжелее обычного.
— Нужна пересадка. В течение месяца максимум. Иначе полная тьма. Уже навсегда.
В этот момент, наконец, поднялся взгляд: внимательный, профессионально отстранённый.
— Донор найден. Повезло, такое совпадает редко. Но операция стоит дорого. Страховой полис подобные вещи не покрывает.
— Сколько?
— Двадцать тысяч лир.
Цифра рухнула между ними, как могильная плита. Для кого‑то цена старой машины. Для Али сумма, отделяющая любимую женщину от вечной ночи.
***
Вечерний Стамбул плескался огнями витрин, отражался в мокром асфальте, бросал в глаза яркими вывесками брендовых магазинов. Мимо неслись блестящие машины, гремели басом из открытых окон, смеялись туристы. Всё это походило на чьё‑то чужое застолье: красиво, шумно и не для него.
Шёл по толпе, не различая лиц. В голове, как проклятый метроном, отбивали ритм одни и те же слова: месяц… двадцать тысяч… месяц… двадцать тысяч…
Ноги привычно вывели к старому спортзалу. Запах пота, мастики, затхлой резины от груш ударил в нос знакомым, почти родным тяжёлым облаком. Здесь когда‑то началась его вторая жизнь, здесь же её отобрала тюрьма.
Туран сидел в крошечном кабинете, заваленном старыми протоколами и газетными вырезками. Очки сползли на кончик носа. Ведат у окна лениво вертел в руках бинт.
— Нужны деньги, тренер, — без прелюдий, прямо с порога. — Двадцать тысяч.
Ведат присвистнул, забросил бинт на подоконник.
— Да ты с ума сошёл, брат. В кассе от силы всего триста. Разве что по сто лир в месяц, рассрочкой, — попытался пошутить.
Туран снял очки, устало потёр переносицу, всматриваясь в Али. В глазах не осуждение, только боль и забота человека, который вытащил не одного скандалиста с улицы.
— Ты не отвечаешь за то, что случилось с её глазами, сынок, — голос прозвучал мягко. Слишком мягко для ударов, к которым привык Али. — Там судьба вмешалась. Несчастье. Не позволяй этой вине разъедать тебя.
Кулак врезался в дверной косяк. Штукатурка посыпалась белой крошкой.
— В моей вине нет ничего случайного, тренер! — рычание сорвалось с такой силой, что даже Ведат вздрогнул. — Не смогу дышать, если не исправлю
Плечо дёрнулось, дверь распахнулась шире.
— Али! — крик Турана погнался вслед, отразился от влажных стен переулка. — Не лезь в грязь! Не возвращайся в это болото!
Поздно. Решение уже приняло его за горло и повело вперёд. Если небеса молчат, остаётся идти в услужение тому, кто всегда платит за кровь.
Клуб пульсировал басами так, что вибрация отдавалась в рёбра. Воздух был плотным от дорогих ароматов, табачного дыма и приторного запаха фруктового табака из кальянов. Свет резал глаза, превращая лица в маски.
В VIP‑зоне, раскинувшись на диване, как заскучавший паша, сидел Керем. На плечах две девицы, залитые блеском и духами. Однако взгляд скользил поверх голов, выискивая что‑то интереснее. Узнав силуэт Али, растянул рот в улыбке хищника, учуявшего лёгкую добычу.
— Смотри‑ка, кого принесло! Али‑Разрушитель! — руки развелись в стороны, но с места хозяин не поднялся. — Наконец, сообразил, что реальная жизнь не кухня и не крыша с пледом?
В ответ, только жёсткий прямой взгляд.
— Деньги нужны. Двадцать тысяч.
Брови полезли вверх.
— Щедрый запрос. На что такой праздник, боксёр?
— Срочно.
Лёгкий взмах руки, и девицы с дивана растворились, словно их и не было. Керем перевёл всё внимание на гостя.
— Али, такие суммы не вываливают просто так. Особенно тому, кто однажды решил сыграть в приличного гражданина и свернул с нашей дорожки.
Подступив ближе к столику, Али наклонился. Расстояние между лицами сократилось до нескольких сантиметров.
— Четыре года сидел вместо тебя. Молчал. Твоё дело на себя взял. Счета рано или поздно оплачивают.
Улыбка с лица Керема сползла. В памяти явно всплыл тот день, когда одного из них забрали в автозак, а второй остался на свободе.
— Ладно, — хищный блеск в глазах сменился холодным расчётом. — Долг есть. Но деньги не милостыня. Могу подсунуть тебе возможность. Заработаешь больше, чем просишь.
— Условия.
— Бой. В Болгарии. Нелегальные бои, частная публика. Богатые уроды платят за адреналин, — Керем усмехнулся, наклонился ближе. — Любят смотреть на кровь.
— Правила?
Смех прозвучал, как скрежет металла.
— Правила? Там таких слов не знают. До конца. Пока один не поднимется. Ни судьи, ни гонга. Либо нокаут, либо… сам догадываешься. Настоящая мясорубка. Зато платят пачками.
На секунду воображение выдало картинку: круг, зажатый ограждением, вопящие мужчины, смех, ставки, крики. Какая‑то часть души вздрогнула, но тут же перед глазами всплыло другое: лицо Хазаль, невидящий взгляд, тянущиеся в пустоту руки, жгучее желание хотя бы раз увидеть его черты.
— Согласен.
Слово прозвучало твёрдо, без паузы.
Последний вечер перед отъездом должен был стать идеальным. Таким, о котором будут вспоминать, когда станет совсем темно. Для неё просто праздник. Для него прощание.
Парк аттракционов гудел музыкой и криками. Воздух разрывали визгливые голоса детей, запах сахарной ваты и жареной кукурузы смешивался с ароматом попкорна и дешёвых духов.
Фигуры людей мельтешили разноцветными пятнами на фоне мерцающих огней. Колёса обозрения и карусели, разукрашенные гирляндами, крутились бесконечной яркой каруселью.
Тёплая рука Хазаль лежала на его согнутом локте. Он оберегал хрупкую фигуру от толчков, направлял мимо очередей и ларьков, тихо комментировал происходящее.
Остановится возле мужчины в нелепой шляпе и шутливо опишет каждой подробностью. Она смеётся, щурится, словно представляет всё до мельчайших деталей.
Смотрел, не в силах насытиться: ветер играет её волосами, невесомыми чёрными прядями, дыхание перехватывает от очередной вспышки смеха. Внутри всё понимало: возможно, смотреть остаётся в последний раз.
— Волшебно сегодня, — Хазаль допивала сладкую вату, старательно собирая пальцами остатки липкого облачка. — Али, давай ещё. Есть качели? Хочу на качели.
Пальцы легли ей на плечи, мягко, но твёрдо разворачивая лицом к себе. В голос вошла серьёзность, от которой улыбка медленно сошла.
— Хазаль. Послушай.
— Что случилось? — тревога тут же прорвалась между ресницами.
— Сделай операцию.
Словно удар. Она едва заметно отшатнулась.
— Мы же обсуждали, — голос задрожал. — Это не вариант.
— Доктор говорил, что донор нашёлся. Ты знала. Почему промолчала?
— Потому что нет таких денег! — отчаяние вырвалось почти криком. — Двадцать тысяч, Али. Откуда взять? Ограбить банк? Пойти по рукам?
— У меня есть накопления, — ложь выскочила легко, гладко, будто репетиция шла давно. — Годы по чуть‑чуть откладывал. На чёрный день. Хватит на всё.
Голова качнулась в сторону, глаза потускнели.
— Не могу. Не имею права. Каждый день думаю, что родителей не стало по моей вине. Эта тьма расплата. Только она даёт хоть какое‑то чувство справедливости. Не заслужила видеть свет, пока они под землёй.
Руки Али сами по себе сжались на её плечах. Лёгкая тряска вышла резче, чем хотелось.
— Хватит, никакого наказания здесь нет. Если сейчас откажешься, потом шанса уже не предложат. Хочешь до конца жизни оставаться в этой тьме?
— Я счастлива с тобой! — она уперлась ладонями ему в грудь. — Мне ничего больше не нужно! Твоего голоса, твоего тепла мне достаточно!
Пришлось пойти на подлый приём. Ударить по самому больному.
— А лицо моё? Его видеть не хочешь? — он опустил голос до шёпота у самого уха. — А глаза наших детей? Их улыбки, смешные носы, волосы… Неужели не хочется хотя бы раз увидеть, кого подарит тебе Бог?
Губы дрогнули. Слова, уже рвущиеся с языка — «нет», «не надо», — застряли где‑то в груди. Плечи медленно опустились. Внутри неё две силы сошлись в смертельной схватке. Чувство вины и робкая надежда. В этот раз победила та, что светлее.
Голова склонилась, признавая поражение.
Он притянул её ближе, вдохнул запах её волос, прижался лицом к макушке. Огни парка в этот момент превратились в ровный ряд погребальных свечей вокруг ещё живой мечты.
— Всё будет хорошо, — шёпот утонул в шуме аттракционов. — Ты увидишь. Обещаю.
— Али? — пальцы нащупали его щёку.
— Да?
— На какой аттракцион теперь? — в голосе снова промелькнула девчачья искорка, будто тяжёлого разговора и не было.
Он посмотрел на медленно вращающееся в небе колесо обозрения. Огромный круг, похожий на колесо фортуны, неторопливо делил небо на невидимые секторы: удача, беда, жизнь, смерть. На лице появилась улыбка, от которой внутри всё сжалось.
— Куда пожелаешь.
В кармане его куртки лежал билет в один конец. Пока она держала его за руку, он был жив. У них оставался еще один вечер. Последний вечер перед тем, как он шагнет на ринг, с которого возвращаются только победители или трупы.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку. Они вдохновляют продолжать писать и развиваться.