Глава 6.
Он продал своё будущее, чтобы вернуть ей краски мира. Хазаль уходила в наркоз с улыбкой, веря, что он первым встретит её после тьмы. Она не знала, что за дверью больницы его уже ждал путь в один конец...
Воздух в старом спортзале «Демир» загустел настолько, что казался осязаемым. Вязкая субстанция, замешанная в запахе въевшегося годами едкого пота, дешёвой мастики для пола и свинцовом напряжении, от которого нестерпимо ломило виски.
Шлепок. Шлепок. Шлепок.
Звук скакалки рассекал пространство, подобно ударам палача. Резкое эхо отлетало от обшарпанных стен, отсчитывая секунды, словно метроном судьбы.
Али двигался как заведённый механизм, давно перешагнув порог усталости. Взгляд остекленел, упёршись в невидимую точку, но разум витал бесконечно далеко отсюда.
Там, где мир пах не кровью и сыростью, а ванилью, теплом и осенним дождём.
— Ведат!
Голос тренера Турана прогремел над рингом, перекрывая монотонный шум. Старик застыл в дверях кабинета. Тонкий стеклянный стакан с остывшим чаем дрожал в руке, готовый вот-вот лопнуть от давления пальцев.
Помощник вздрогнул и поспешил к наставнику.
— Да, ходжам? (уважительное обращение к учителю/тренеру)
— Али вернулся к тренировкам? — Туран кивнул в сторону бойца, чья тень металась по стене загнанным зверем. — С каких пор?
— Я… я тоже удивлён, — Ведат потупил взор, не смея встретиться с пронзительным, сканирующим душу взглядом. — Говорит, наметился бой. Коммерческий. Если выстоит, сорвёт куш.
— Что за чушь!
Стакан с грохотом опустился на стол. Тёмная жидкость выплеснулась на бумаги, расползаясь уродливым пятном, но никто не обратил на это внимания.
— Ты понимаешь, куда он лезет? Это не спорт, сынок. Это мясорубка! И ты молчал?
— Другого пути нет! — голос помощника сорвался на крик, звенящий чистым отчаянием. — Где ещё взять двадцать тысяч лир за пару дней? У меня в кармане дыра, у вас только долги за аренду. А если не найдём средства…
Ведат замолчал, жадно глотая воздух, будто только что вынырнул с глубины.
— Хазаль останется слепой навсегда. Али сожрёт себя заживо чувством вины за гибель её родителей. Это уничтожит его быстрее, чем любой хук справа на ринге.
Туран тяжело осел на стул. Глубокие морщины прорезали лоб, словно кто-то прошёлся по лицу безжалостным резцом.
— Это не его вина! Мы говорили тысячу раз!
— Он не слышит нас, тренер. Он слышит только свою совесть.
— Его там уничтожат, Ведат, — голос старика дрогнул, превратившись в сиплый шёпот. — Из подвалов Болгарии прежними не возвращаются. Если вообще возвращаются.
Али не слышал разговора. Или мастерски делал вид. Он продолжал прыгать, загоняя тело в предельный режим, выковывая из мышц и сухожилий живое оружие.
Единственное, что осталось на продажу — собственная жизнь.
***
Вечер опустился на Стамбул душным, липким покрывалом, скрывающим грехи великого города.
Али замер на пассажирском сиденье роскошного автомобиля. Дорогой кожаный салон провонял приторным одеколоном и «грязными» деньгами. Купюрами, отмытыми от чужой крови.
— Ты принёс?
— Эй, полегче, чемпион. К чему такая спешка? — Керем ухмыльнулся, лениво разглядывая напряжённую, как стальная струна, фигуру боксёра. — Не для себя ведь стараешься, а? Баба появилась? Или коллекторы прижали?
Али хранил молчание. Взгляд стал тяжелее могильной плиты, и дилер, почувствовав, что лимит шуток исчерпан, стёр ухмылку с лица. Из бардачка показалась толстая пачка банкнот и дешёвый кнопочный телефон.
— Держи. Здесь аванс.
Мобильник скользнул по гладкой коже сиденья, словно чёрная метка.
— Аппарат временный. Позвоню, когда придёт час. И запомни, Али… — голос стал вкрадчивым, змеиным, проникающим под кожу. — Это неофициальная лига. Никаких рефери в белых рубашках, никаких гонгов, никаких правил. Ты подписываешь отказ от претензий.
Керем наклонился ближе:
— Если сдохнешь, мы тебя не знаем. Тело сбросят в овраг, и дело с концом.
— Дай мне деньги.
Боксёр сгрёб купюры не пересчитывая. Каждая банкнота жгла пальцы, казалась раскалённой. Это была не бумага. Это была цена её глаз. Стоимость искупления.
— Это только начало, брат. Заработаем горы…
Дверь машины хлопнула, отрезая поток лживых обещаний. Али шагнул в темноту переулка, сжимая в кармане шанс на новую жизнь для Хазаль. Даже если платой за этот шанс станет его собственная смерть.
***
Больничная палата тонула в предрассветных сумерках. За окном лениво просыпался мегаполис, гудели корабли на Босфоре, но здесь, в стерильной тишине, время текло иначе. Густо и медленно, как мёд.
Хазаль сидела на кровати, поджав ноги. В казённой белой сорочке девушка казалась совсем ребёнком. Хрупкой, беззащитной, до боли трогательной.
— Никто другой не смог бы уговорить меня лечь под нож, — прошептала она, едва матрас прогнулся под весом Али.
Мужская ладонь накрыла её руку. Контраст пугал: тонкие, изящные пальцы пианистки в широких, шершавых, разбитых тренировками тисках бойца.
— Только ты. Знаешь, о чём я мечтаю?
Али погладил запястье, помня каждый изгиб наизусть, как карту единственного счастья.
— О чём, родная?
— Хочу смотреть на твоё лицо двадцать три часа в сутки.
— А оставшийся час? — в горле встал горячий ком, мешающий дышать.
— Оставшийся час буду смотреть на небо. На мои цветы. Увижу, какая Симал милая, — улыбка осветила полумрак палаты ярче взошедшего солнца. — Увижу, как ты переделал наш дом. Убрал углы. Снял решётки с окон.
Хазаль замолчал. Тень сомнения пробежала по лицу, погасив свет.
— А что, если ты… не такой красивый, как я нарисовала в голове? Что, если я разочаруюсь?
— По сравнению с тем, каким ты видишь меня сердцем… я уродлив, Хазаль, — голос Али звучал глухо, будто из-под земли. — Ты можешь не узнать. Испугаться.
— Невозможно, — девушка резко, до боли сжала пальцы. — Душа не имеет шрамов, которые портят вид. Дай мне руку.
Он подчинился. Она приложила широкую ладонь к своей щеке, впитывая тепло, словно стараясь запомнить его на ощупь навсегда.
— Так нервничаю, что не могу сомкнуть глаз.
— Завтра важный день. Поспи. Я буду здесь.
— Обещаешь?
— Спи.
Али смотрел на неё, пока дыхание любимой не выровнялось. Смотрел, жадно впитывая каждую ресничку, каждый изгиб губ. Он крал этот образ, чтобы унести с собой в тот ад, который уже открывал ворота в Болгарии.
Коридор, ведущий к операционной, казался бесконечным белым туннелем в никуда. Каталку везла медсестра, колёса тихо, ритмично поскрипывали по линолеуму, отсчитывая последние мгновения их прежней жизни.
Али шёл рядом, держа Хазаль за руку до последнего, боясь разжать пальцы даже на миг.
— Сестра, можно нам минутку? — попросила пациентка.
Каталка замерла у распашных дверей.
— Али… Представляешь? — лицо сияло лихорадочным, счастливым возбуждением. — Я зайду туда, посплю, а когда проснусь и открою глаза… я увижу тебя. Первым делом я увижу тебя!
Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Страшная правда сдавила грудь: в этот момент она «видит» его в последний раз.
— Я так взволнована! — Хазаль судорожно сжала его руку. — Не уходи никуда, хорошо? Ты всё для меня.
— И ты… ты всё для меня.
Слова давались с трудом, они царапали гортань, словно Али выплёвывал острые камни.
— Никуда не уходи.
— Куда я могу уйти от тебя?
Ложь во спасение. Последняя. Самая горькая.
— Сестра, я готова.
Медработник кивнула и толкнула каталку. Двери начали медленно разъезжаться, создавая непреодолимую пропасть.
— Али!
Хазаль повернула голову, пытаясь «поймать» присутствие любимого своими невидящими глазами. Она помахала рукой в пустоту, но точно в его сторону.
Двери сомкнулись с мягким, но окончательным щелчком, похожим на выстрел с глушителем.
Али остался один в пустом, звенящем от тишины коридоре. Он стоял, глядя на загоревшуюся красным табличку «ОПЕРАЦИОННАЯ», и физически чувствовал, как внутри умирает надежда.
Слёзы, которые он сдерживал годами, закипели, обжигая веки, но так и не пролились. Мужчины не плачут, даже когда рушится мир.
Он развернулся и пошёл прочь.
Походка стала тяжёлой, плечи ссутулились под грузом принятого решения. Али шёл к выходу, не замечая ничего вокруг. А навстречу ему, по тому же коридору, уверенным шагом шла сама судьба в лице Догана Йылмаза.
И эта встреча не сулила ничего, кроме беды.
Продолжение завтра в 14:00
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку. Они вдохновляют продолжать писать и развиваться.