Тоня закрыла дверь квартиры и, зажмурившись, прислонилась к косяку. В ушах еще стоял гулкий треск, с которым сдвинулись двери лифта, увозящего Диму. Все в ней ныло: сведенные в комок мышцы шеи, виски, сжатые в тисках тугой пульсирующей боли, и самое главное — сердце, которое, казалось, вот-вот разорвется на тысячу мелких кусочков.
Она медленно соскользнула на пол в узком коридоре, обхватив колени. Из кухни доносился мерный треск клавиатуры ноутбука — Юля готовилась к экзаменам. Дочь. Единственный смысл и вечное напоминание о том, что жизнь — это не только романы с женатыми мужчинами, заканчивающиеся вот таким вот горьким осадком. Как она вообще до такого докатилась, как? Кем она стала? Тряпкой, размазней… Пошла за сердцем, и куда оно привело? А еще ведь надеялась, лелеяла мечты, что они смогут всегда быть вместе, из семьи планировала увести…
Она открыла глаза, будто в первый раз оглядела тонущую в полумраке прихожую скромной квартиры, кое-как соскребла себя с пола. Нельзя погружаться в эти чувства, нельзя. Надо жить дальше, как до этого жила — будто ничего не произошло.
* * *
Дима вышел из подъезда и, не глядя по сторонам, свернул за угол. Только там, в темноте между гаражами, он позволил себе выдохнуть — из груди вырвался сдавленный, хриплый звук, не то крик, не то стон. Он с силой ударил кулаком по ржавому железному листу гаража, боль, острая и чистая, на секунду затмила все остальное: и ярость, и это унизительное, щемящее чувство потери, которого он, в сущности, не имел права испытывать. «Кто?!» — его собственный крик все еще стоял в ушах. И ее ответ, обжигающий, как кипяток: «Что между нами? Роман? А дальше-то что?»
Он полез в карман за сигаретой, забыв, что бросил год назад, по настоянию Насти. Руки дрожали. Он думал о Тоне, о той Тоне, которую увидел год назад в убогой кофейне у вокзала: худая, промокшая, с мокрыми прядями волос, прилипшими к щекам, и глазами, опухшими от слез. Он тогда из вежливости купил ей капучино и вызвался проводить до дома — до того жалко она выглядела; на следующий день, встретив ее в офисе, из вежливости спросил, что же вчера случилось. Она поколебалась, потом все же сказала:
— Рассталась с женихом. Просто ехала куда глаза глядят, очнулась у вокзала.
Он про себя тогда подумал: «Бедняжка. Страшненькая, еще и брошенка». Ему, привыкшему к округлой, ухоженной Насте, к ее спокойной красоте, Тоня казалась неудачным эскизом — слишком резкие черты, слишком пронзительный взгляд, вся какая-то угловатая, нескладная, как мальчишка-подросток, нос и лоб в веснушках, глаза водянистые, невыразительные…
Но жалость — опасное чувство, оно незаметно прорастает интересом, а интерес — привычкой. Он начал замечать, как по-осеннему золотится ее кожа, когда в окна офиса светит солнце, как забавно она морщит лоб, концентрируясь на работе, какой у нее цепкий, пытливый ум. И если прежде командировки в этот маленький городок он недолюбливал, то теперь ждал с нетерпением — чтобы снова увидеть Тоню, поговорить с ней, перекинуться парой ничего не значащих шуток. Он ловил себя на том, что в Москве, укладывая спать дочек, читая вечером новости в кресле, пока Настя смотрела сериал, он думал о Тоне. Ему начинало не хватать ее.
Эта мысль пугала, ведь он был счастлив, у него была идеальная жизнь. Как в ней могла появиться какая-то другая женщина? Как она умудрилась занять так много пространства в его мыслях?
Они никогда не говорили о будущем, это было их молчаливое, неудобное табу. Он приезжал, они встречались, проводили вместе несколько часов, и он уезжал обратно в свою реальную, настоящую жизнь. Он был уверен, что Тоня понимает правила игры.
И вот этот удар. SMS. Всего два слова: «Выхожу замуж», они обожгли его, как раскаленное железо. Ревность, дикая, иррациональная, затуманила сознание, он сорвался с места, солгав Насте о срочном вызове в филиал, и помчался по ночной трассе, давя на газ, чтобы задать всего один вопрос: «Кто?!»
И он его задал. Ворвавшись в ее квартиру, пахнущую ванилью и старой мебелью, он кричал, тряс ее за плечи, а она смотрела на него с вызовом и такой безысходной болью, что ему стало стыдно.
— Что между нами, Дима? — голос ее срывался, в нем явственно слышались слезы. — Роман? А дальше-то что? Я семейного счастья хочу, уюта, а не ждать в одиночестве, когда ты соизволишь приехать!
— Зачем ты мне сообщила? — он не узнавал свой собственный голос, себя самого, больше похожего на дикого зверя, чем на человека.
— Потому что не могу по-другому! — выкрикнула она. — Потому что я должна была это тебе сказать! Чтобы ты понял! Чтобы ты... отпустил…
Он не помнил, как ушел. Сейчас, стоя в промозглом дворе, он понимал: она была права, абсолютно права. Он — эгоист, он хотел иметь все: и семью в Москве, и Тоню здесь, в этом запасном аэродроме его жизни, и мысль, что у нее может появиться кто-то другой, кто даст ей то, чего он дать не в силах, сводила его с ума.
* * *
Следующая командировка наступила через две недели. Дима ехал в Тонин город с каменным лицом, дав себе слово быть профессионалом. Дело, только дело, никаких личных звонков, никаких встреч.
Он задержался в офисе допоздна, разбирая бумаги, решил пройтись до гостиницы пешком, чтобы проветрить голову. И увидел их. Возле старого сквера, у фонтана, который уже не работал. Тоня и Женя Муравьев, они стояли близко-близко. Женя, их общий коллега, невысокий, коренастый весельчак, что-то говорил, а Тоня смеялась и выглядела совершенно счастливой. И потом он, Женя, взял ее лицо в ладони и нежно, почти благоговейно, поцеловал в лоб.
Что-то внутри Димы надломилось, все сомнения, вся логика, все данные себе обеты испарились в один миг. Вот он. Тот самый. И это не просто «хороший человек». Это — та самая обычная, нормальная жизнь, о которой она кричала ему в лицо и которой так хотела.
Дима, не отдавая себе отчета, пересек дорогу и оказался перед ними.
— Муравьев, — его голос прозвучал хрипло и чуждо. — Это ты ее... жених?
Женя оторопело отстранился, Тоня побледнела.
— Дима? Что ты...
— Я спрашиваю, это ты? — Дима шагнул вперед и грубо толкнул Женю в плечо.
Тот опешил на секунду, лицо потемнело.
— А тебе-то какое дело, Ледяев? Ты кто вообще такой? Чего тебе надо?
Этот вопрос повис в воздухе. «Да, кто я? Любовник? Коллега? Никто». Ответом стал еще один удар, неуклюжий, срывающийся — Женя, человек не робкого десятка, ответил. Началась нелепая, короткая драка двух немолодых уже мужчин. Они месили ботинками грязь тротуара под недоуменными взглядами редких прохожих.
— Хватит! Остановитесь! — Тоня бросилась между ними, отталкивая Диму от Жени. — Дима, ты с ума сошел! Остановись!
Она встала перед ним, защищая Женю, вытиравшего кровь с губ, ее глаза, те самые, которые он научился любить, смотрели на него не с ненавистью, а с бесконечной усталостью и жалостью.
— Он просто хороший человек! — крикнула она, и ее слова резанули больнее любого кулака. — Он один. Свободный. И он предлагает мне то, чего ты не можешь! Понимаешь? Будущее. Обычное, нормальное будущее! Дом, семью, спокойствие! То, чего я хочу! То, что ты мне никогда не дашь!
Дима замер, тяжело дыша, адреналин отступал, оставляя после себя леденящую пустоту и тяжелый, неповоротливый стыд. Он смотрел на Тоню, на ее растрепанные волосы, на горящие щеки, и вдруг все внутри него перевернулось. Все обиды, вся ярость ушли, осталась только пронзительная, до тошноты ясность. Он не мог вот так просто ее отпустить, отдать другому, ведь…
— Я люблю тебя, — просто сказал он. Слова, которые он боялся произнести даже самому себе, вырвались. Громко, на удивление четко.
Тоня посмотрела на него долгим, прощальным взглядом, в ее глазах не было ни радости, ни торжества, только бесконечная, всепоглощающая грусть. Женя вскинул голову, но ничего не сказал. Впрочем, Дима уже и не помнил об его присутствии, для него существовала только Тоня, только она одна.
— Я знаю, — усмехнулась она. — Но одной любви, Дима, недостаточно.
На него снова нахлынула ярость, еще сильнее, чем прежде.
— А чего тебе еще нужно? Семейные ужины, да? Тихое счастье? И он тебе это все собрался дать, Муравьев? Да? Да-а-а?.. Вот этот стареющий, лысеющий мужичонка с пузом? Да что он может дать, Тоня?!
Женя сделал шаг вперед, его лицо было спокойно-каменным, руки сжаты в кулаки. Где-то на горизонте гремел гром, полыхали далекие молнии, они раскалывали небо на множество осколков.
— Это не твое дело, Ледяев, с кем она связывает свою жизнь и что я могу ей дать. У тебя своя семья есть.
Каждое слово было похоже на гвоздь, который заколачивали Диме в висок. Где-то далеко-далеко, глубоко в сознании он знал, понимал, что обязан отступить, не лезть в их жизнь, но сдержать себя у него не было сил. В глазах темнело, стоило ему только подумать, что у Тони будет кто-то другой, и этот другой будет с ней засыпать, просыпаться, обнимать ночами. Он дернулся в ярости, махнул в воздухе кулаком, прорычал что-то невнятное, сам не понимая, что, и подумал, что выглядит, наверное, жалко и убого, и от этого разозлился еще больше. Ему хотелось сказать что-нибудь обидное, колкое, больное, чтобы задеть ее, заставить страдать, но слова не складывались во фразы.
— Нам не о чем говорить, Дим, — устало сказала Тоня.
Она повернулась, взяла Женю под руку и, не оглядываясь, повела его прочь. Дима остался стоять один посреди темнеющего сквера. Первые тяжелые капли дождя упали на лицо, смешиваясь со слезами, которых он сам не заметил. Дождь, который когда-то стал началом их истории, теперь был ее горьким, холодным финалом, он понимал, что его командировки в этот город закончились. Навсегда.
Автор: Саша Ибер
---
---
Прощение
Издревле берега таежной реки Туры принадлежали вогулам, нехристям, шаманам и охотникам. Жили они мирно, в согласии с тайгой и рекой, и озерами, и даже самыми мелкими бочажинками. Чтили законы таежных духов и благодарили их за богатства: рыбу, дичину, ягоды, грибы и целебные травы, коих водилось по берегам Туры в несметных количествах.
Духи были к вогулам благосклонны, не обижали покорный им народ, почем зря не губили, потому и процветали люди, плодились и размножались, искренне считая землю свою воистину райским местом на земле, круглой, как колесо и плоской, как лунный лик. Да, плоской была земля, и чтобы не стекали с нее воды рек, самый главный бог Нум-Торум огородил землю стеной гор, высоких, суровых и непроходимых, чтобы сохранить свои владения и уберечь от злых шайтанов, рыскающих по безвременным весям в поисках добычи.
И здесь, в раю, повезло родиться людям. Всего вдоволь, всего достаточно. Хотал-эква, богиня солнца, подарила народу жаркое лето для веселья. А злой Куль-отыр, властитель подземного мира, каждый год насылает на людей суровую зиму. Не для смерти. Для раздумий. Как ни зол и страшен был Куль-отыр, а это он достал Землю со дна великого ледяного океана. Надо об этом помнить всегда: Куль-отыр непобедим, всемогущ и бессмертен, так же, как Нум-Торум и сын его Полум-Торум, владеющий всей рыбами и зверями доброй земли.
Так думали маленькие манси. Они вовсе не знали, что их дух уже стар и слеп. Проморгал Нум-Торум главное зло, убившее его: гостей из неведомой страны, что лежала далеко за пределами огороженных горами счастливых земель, за пределами добра и зла. Пришельцы были огромны ростом, беловолосы и имели железные колья и хищные нравы. И звали их руссами.
Они татью пробрались за высокие горы, осели на благодатном берегу быстрой Туры, оглянулись вокруг и сразились с самой тайгой, не побоявшись духов урмана и диких зверей. Вздыбилась Тура, взвилась страшными пожарами тайга, заревели дикие звери, приняли свой последний бой, взывая к помощи древнего Мир-суснэ-хума, небесного надзирателя.
Поздно. Бог руссов победил старого бога манси и изгнал его из этих мест далеко на север, к неизведанным ледяным водам, к самому краю вселенной. И манси, оплакивая свою горькую участь, проклиная несчастную судьбу свою, ушли за поруганным Нум-Торумом, чтобы разделить с ним тяжкую долю на веки вечные, на тысячи лет, навсегда, на Север, туда, где бог руссов не появится никогда. А если и появится, то в самом конце времен.
А русские плотно заселяли благодатные свободные земли: рубили тайгу и складывали порубленное в крепкие дома. И возводили храмы свои, и поля засевали хлебом своим. И били зверье без счету, потому что, счету зверям не знали. И радовались новой жизни, потому что старая их жизнь называлась каторгой, и сами они были рабами этой каторги, неуемными, непокорными, нежеланными детьми неласковой своей Родины, с давних времен не жалующей все непокорное и неуемное. С тех пор и приняла их другая Родина — могучий Урал, до поры прятавший свои богатства за высокой и длинной стеной великих Уральских гор, ныне разделивших российскую карту надвое, Европу и Азию, восток и запад, начало и конец.
***
— Батюшка, да как же так? Ужель в святцах другого имени не нашлось?
Христя и на колени бы пала, и руки в отчаянии заломила, да только не смогла — дитя руки отяжелило и волю им не давало. Батюшка торопился к обеду: нынче попадья обещалась зажарить гуся, начиненного кашей. . .
. . . дочитать >>